Чтение онлайн

Это же буржуазное общество, революционизировавшее все предшествовавшие способы производства, осветило само себя и процесс своего становления и роста, создав учение о своем строении — экономическую науку. Последняя действительно появилась на свет и развивалась не в обстановке, свойственной примитивным обществам, не пришедшим к самосознанию, а при ярком свете современного мира, ведущего свое начало от Возрождения.

Всем известно, что политическая экономия зародилась — вначале в фрагментарном виде — в первую эпоху существования буржуазии — эпоху бурного роста торговли и великих географических открытий, т. е. в первую и вторую фазы меркантилизма [54] . И возникла она сначала с тем, чтобы ответить на некоторые специальные вопросы, например: законно ли взимание процентов? выгодно ли государствам и народам накопление денег? и т. п. Постепенно она выросла, включив в сферу своих исследований более сложные аспекты проблемы богатства, и развилась далее при переходе от меркантилизма к мануфактуре, а позднее — еще более быстро и решительно — при переходе от мануфактуры к крупной промышленности. Она была духовной сущностью буржуазии, завоевывавшей общество. Накануне Великой французской революции политическая экономия как наука в своих общих контурах уже почти достигла своего завершения. Она была лозунгом восстания против старых — феодальных форм собственности на землю, против цехов, привилегий, ограничений труда и т. п., т. е. была лозунгом свободы. Ибо, в самом деле, естественное право, которое постепенно развивалось от предшественников Гроция до Руссо, Канта и конституции 93-го года, было не чем иным, как воспроизведением экономической науки и идеологическим дополнением к ней — до такой степени, что предмет и его дополнение часто смешиваются воедино в умах писателей и в выдвигаемых ими постулатах, как можно видеть на типичном примере физиократов [55] .

Политическая экономия, поскольку она являлась наукой, выявила отличительные признаки и проанализировала элементы и формы процесса производства, обращения и распределения, сведя все к категориям: деньги, денежный капитал, процент, прибыль, земельная рента, заработная плата и пр. Она уверенно шествовала, становясь все более ясной и постепенно углубляя свой анализ — от Петти до Рикардо. Господствуя безраздельно в сфере своей деятельности, она лишь изредка встречала возражения [56] . Политическая экономия исходила из двух предположений, которые даже не помышляла защищать, настолько они казались очевидными, а именно: что социальный порядок, который она прославляла, и есть естественный порядок и что частная собственность на средства производства неотделима от свободы человека; все это делало наемный труд и приниженное положение наемных рабочих необходимыми условиями существования человеческого общества. Иными словами, она не видела исторической обусловленности тех форм, которые она обнаруживала и объясняла. Даже те противоречия, с которыми она сталкивалась при попытках последовательной систематизации (много раз предпринятых и никогда не удававшихся), она стремилась элиминировать логическим путем; так обстояло дело с Рикардо, пытавшимся бороться с земельной рентой, взимание которой он считал несправедливым.

В начале XIX столетия разразились с большой силой кризисы и вспыхнули те первые рабочие волнения, непосредственной и прямой причиной которых была острая безработица. Иллюзия естественного порядка была разрушена! Богатство породило нищету! Крупная промышленность, изменяя все общественные отношения, привела к росту пороков, болезней и зависимости, в конечном итоге она привела к вырождению! Прогресс породил регресс! Что же следует сделать, чтобы прогресс порождал только прогресс, т. е. равные для всех благоденствие, здоровье, безопасность, образование и интеллектуальное развитие? В этом вопросе — весь Оуэн, которого роднит с Фурье и Сен-Симоном следующая характерная черта: отказ от призыва к самоотречению и религии, а равным образом — стремление разрешить и преодолеть социальные противоречия, не только не уменьшая при этом техническую и индустриальную энергию человека, но даже увеличивая ее. Став на этот путь, Оуэн превратился в коммуниста, и он был первым, кто стал коммунистом в среде, созданной современной крупной промышленностью, используя опыт этой промышленности. На первый взгляд кажется, что противоречие целиком покоится на противоположности между способом распределения и способом производства. Следовательно, это противоречие необходимо уничтожить в обществе, основанном на коллективном производстве. Оуэн становится утопистом. Нужно заложить основы этого совершенного общества экспериментальным путем — и Оуэн отдается этой задаче с героической стойкостью и беспримерным самоотвержением, с математической точностью разрабатывая выдуманные им частные детали будущего общества.

После открытия этого коренного противоречия между производством и распределением в Англии появилось большое число писателей, от Томпсона до Брея, чей социализм нельзя назвать, строго говоря, утопическим, но скорее односторонним, так как он преследовал цель исправить обнаруженные и изобличенные пороки общества с помощью одного или ряда соответствующих средств [57] . В самом деле, начальным этапом для всех тех, кто впервые становится на путь социализма, является открытие противоречия между производством и распределением. Непосредственно вслед за этим рождаются наивные вопросы: почему бы не уничтожить пауперизм; не устранить безработицу; не упразднить деньги как средство обращения; не содействовать введению прямого обмена продуктами, исходя при этом из содержащегося в них труда; не отдавать рабочему полностью продукт его труда? и т. п. Эти вопросы сводят несгибаемые, упрямые и сопротивляющиеся факты реальной жизни к бесчисленным рассуждениям и рассчитывают бороться с капиталистической системой так, как если бы она представляла собой механизм, из которого можно удалить одни детали, колеса, шестерни и вставить в него другие.

Сторонники критического коммунизма решительно порвали со всеми этими тенденциями. Они были наследниками и продолжателями классической политической экономии [58] . Последняя представляет собой учение о структуре современного общества. В настоящее время никто не смог бы практически революционным путем бороться с этим строем, не составив себе предварительно точного представления о его основных элементах, формах и отношениях, не изучив углубленно учение, разъясняющее его характер и особенности. Правда, эти формы, элементы и отношения зародились лишь в известных исторических условиях, но они существуют, оказывают сопротивление, тесно связаны между собой, а следовательно, образуют систему и являются необходимостью. Можно ли не считаться с этим и надеяться покончить с подобной системой посредством акта логического отрицания? Можно ли ликвидировать ее путем рассуждений? Уничтожить пауперизм? Но он же является необходимым условием существования капитализма! Отдать рабочим весь продукт их труда? Но что станет тогда с прибылью капиталистов? Где и каким образом деньги, затраченные на покупку товаров, могли бы возрастать, если среди всех товаров, на которые они обмениваются, не было бы одного, приносящего тому, кто его купил, больше, чем этот товар стоил; ему, и если бы этот товар не был именно рабочей силой, приобретенной за заработную плату? Экономическая система является не рядом абстрактных рассуждений, а сплетением и комплексом фактов, порождающих сложную ткань отношений. Безумие воображать, будто эта система фактов, которую господствующий класс создавал с большим трудом и на протяжении столетий, пуская в ход насилие, хитрость, таланты, знания,— сложит оружие, отступит или ослабит себя, чтобы уступить требованиям бедняков и доводам их адвокатов. Как можно требовать уничтожения нищеты, не предполагая ниспровергнуть все остальное? Требовать от буржуазного общества, чтобы оно изменило или даже ликвидировало свое право, которое является его защитой,— значит предъявлять ему совершенно нелепое требование. Требовать от буржуазного государства, чтобы оно перестало служить щитом и оплотом буржуазного общества и буржуазного права,— значит настаивать на чем-то, противоречащем логике [59] .

Этот односторонний социализм, который, не являясь утопическим в узком смысле слова, исходит из ложного представления, что история допускает исправление ошибок без революции, т. е. без коренного изменения всей структуры самого общества,— такой социализм основан либо на наивных, либо на путаных представлениях. Его несовместимость с непоколебимыми законами процесса развития вещей стала очевидной именно у Прудона, который, воспроизведя, сам того не сознавая, теории некоторых английских односторонних социалистов или попросту копируя их, хотел познать, остановить и изменить ход истории посредством определений, пользуясь оружием силлогизмов.

Последователи критического коммунизма признавали за историей право следовать своим путем. Буржуазная фаза развития действительно преодолима и будет преодолена. Однако до тех пор, пока она длится, она имеет свои законы. Их относительный характер заключается в том, что они сложились и развились в определенных условиях; но их относительный характер не означает их простого противопоставления необходимости, не означает, что эти законы быстротечны, представляют собой чистую видимость, мыльный пузырь. Они могут исчезнуть н исчезнут в силу самого факта изменения общества. Но они не подчиняются субъективному произволу, возвещающему какое-либо исправление, объявляющему о реформе, составляющему проект. Коммунизм защищает интересы пролетариата, ибо в нем одном таится революционная сила, которая взрывает, разрушает, сотрясает и разлагает современный общественный строй и постепенно создает в его недрах новые условия; более того: говоря точнее, сам факт пролетарского движения свидетельствует о том, что уже складываются, укрепляются и развиваются новые условия.

Теория классовой борьбы была найдена. Она была обнаружена в двух ее проявлениях: в происхождении буржуазии, внутренний процесс формирования которой был уже освещен буржуазной экономической наукой, и в появлении нового класса — пролетариата, представляющего собой одновременно условие и следствие нового способа производства. Относительный характер экономических законов был открыт, но одновременно была подтверждена их лишь относительная необходимость. В этом заключается весь метод и смысл нового материалистического понимания истории. Заблуждаются те, кто, называя его экономической интерпретацией истории, полагают, что они полностью все поняли и объяснили. Это его второе обозначение более подходит к аналитическим попыткам тех ученых [60] , которые рассматривают раздельно, с одной стороны, экономические формы и категории, а с другой стороны, к примеру, право, законодательство, политику, обычаи, и изучают затем взаимные влияния различных аспектов жизни, столь абстрактно и столь произвольно разделенных. Наша позиция — совершенно иная. Мы исходим из органического понимания истории. Мысленно видим мы целостность и единство общественной жизни. Сама экономика (я имею в виду устройство реальной жизни, а не науку о нем) растворяется в течении исторического процесса, чтобы появиться затем в ряде морфологических стадий; в каждой из них экономика составляет структуру, на которой покоится и которой соответствует все остальное. Следовательно, речь идет не о распространении так называемого экономического фактора, абстрактным путем изолированного, на все прочее, как это изображают наши противники; напротив, речь идет главным образом о том, чтобы исторически понять экономику и объяснить ее изменениями остальные исторические изменения. В этом заключается ответ на все критические замечания, доносящиеся из лагерей ученого невежества или невежества плохо обученного, включая лагерь незрелых, сентиментальных или истеричных социалистов. И такой ответ объясняет в то же время, почему Маркс дал в «Капитале» не первую книгу критического коммунизма, а последнюю великую книгу об экономике буржуазного общества.

* * *

В то время, когда был написан Манифест, исторический горизонт ограничивался античным миром, весьма мало еще изученными германскими древностями и библейским преданием, которое лишь незадолго до того начали рассматривать с прозаической точки зрения, как любую светскую историю. Иным является наш исторический горизонт сегодня, ибо он охватывает и арийскую предысторию, и древнейшие общества Египта и Месопотамии, предшествовавшие всем семитским традициям. Более того: линия горизонта проходит еще дальше, включая и так называемую предысторию, т. е. неписаную историю. Гениальное исследование Моргана позволило нам глубоко ознакомиться с древним обществом, т. е. неполитическим обществом, дало нам ключ к пониманию того, каким образом из него затем вышли позднейшие формации; их отличительными признаками являются моногамия, развитие патриархальной семьи, возникновение собственности — сначала родовой, потом семейной и, наконец, индивидуальной, последовательное образование союзов родов, из которых позднее произошло государство. И все это получает объяснение благодаря как знакомству с процессом развития техники — открытием и применением средств и орудий производства,— так и пониманию того, какое влияние оказывает этот процесс на весь социальный комплекс, толкая его в определенных направлениях и заставляя проходить определенные стадии. Подобные открытия и теории еще могут неоднократно подвергаться исправлениям, в особенности учитывая разнообразие специфических путей перехода от варварства к цивилизации, которые могут быть установлены в разных частях света. Но один факт теперь не подвергается сомнению: для нас уже ясен общий эмбриогенетический ход развития человечества от первобытного коммунизма к тем сложным образованиям, которые — как, например, афинское и римское государства с их организацией граждан по классам соответственно размерам их имущества — еще недавно представляли собой геркулесовы столпы исследования письменной истории. В настоящее время уже выяснен процесс образования классов, из наличия которых исходил Манифест; и в этом процессе схематически обрисовывается сплетение особых и специфических оснований и причин, т. е. таких, которые отличны от категорий экономической науки нашей буржуазной эпохи. Сбылась мечта Фурье о включении эпохи цивилизации в общую цепь длительного и широкого исторического процесса. Проблема происхождения неравенства между людьми, которую Жан Жак Руссо пытался разрешить, основываясь на гениальных диалектических доводах и слишком скудных фактических данных, получила свое научное разрешение.

Процесс развития человечества ясен нам в двух своих пунктах, являющихся для нас крайними: это возникновение буржуазии, имевшее место столь недавно и столь хорошо освещенное экономической наукой, и образование в древности общества, разделенного на классы с переходом от высшей ступени варварства к цивилизации (т. е. к эпохе государства), если придерживаться периодизации Моргана. Все, что находится между этими двумя эпохами, составляло до сих пор объект изучения хронистов и собственно историков, юристов, теологов и философов. Пронизать и обогатить эту область знаний новой исторической концепцией — нелегкое дело. Не следует спешить, так как это привело бы к схематизму. Прежде всего надо выяснить, насколько это возможно, какая экономика характерна для каждой эпохи [61] , чтобы дать специфическое объяснение классам, развивающимся в данную эпоху. При этом следует избегать гипотетических или сомнительных данных и не прибегать к ненужным обобщениям, перенося условия нашего времени в тот или иной период.

Для такого предприятия потребуются целые фаланги ученых. Так, например, то, что говорится в Манифесте относительно происхождения первых элементов буржуазии, которые вышли из крепостных, постепенно переселявшихся в города,— является односторонним. Такой путь возникновения буржуазии типичен для Германии и других стран, в которых этот процесс повторился. Но он не имел места в Италии, Южной Франции и Испании — именно в тех странах, в которых было положено начало истории буржуазии, т. е. современной цивилизации. В этой первой фазе заключены все предпосылки капиталистического общества, как замечает Маркс в одном из примечаний в первом томе «Капитала» [62] . Эта первая фаза, достигшая своей наиболее совершенной формы в итальянских коммунах, представляет собой предысторию того первоначального накопления капитала, которые Маркс проследил, отметив столько характерных подробностей на примере Англии, где эволюция приняла ясную и законченную форму. Но достаточно об этом.