Чтение онлайн

* * *

Первым заметил в понятии прогресса указание на то, что ему присуще нечто относительное и обусловленное обстоятельствами, гениальный Сен-Симон, противопоставивший этот свой взгляд доктрине XVIII столетия, в значительной степени нашедшей свое кульминационное выражение у Кондорсе. Этой доктрине, которая могла бы называться унитарной, уравнительной и формальной, так как она считала, что процесс развития человеческого рода происходит неизменно по одной и той же восходящей линии, Сен-Симон противополагает теорию о том, что в ходе истории одни способности и свойства человеческого духа заменяются и возмещаются другими; таким образом, он остался идеалистом.

Для того чтобы понять истинные причины относительного характера прогресса, требовалось совсем другое. Необходимо было прежде всего отказаться от тех ошибочных взглядов, которые вытекают из убеждения, что единообразному развитию человечества препятствуют исключительно различные природные условия. Эти препятствия либо весьма проблематичны, как мы это видим на примере рас, ни одна из которых не обладает прирожденной привилегией быть исторической расой, либо — как это наблюдается в отношении географических различий — они не способны объяснить формирование историко-социаль-иых условий, резко различающихся между собой в одной и той же природной среде. Историческое движение рождается именно тогда, когда естественные препятствия уже в значительной части преодолены или заметно уменьшились в результате создания искусственной среды, в которой будущие поколения смогут продолжить свое развитие. Таким образом, ясно, что те препятствия единообразию прогресса, которые встречаются в дальнейшем, следует искать в собственных внутренних условиях самой социальной структуры общества.

Эта структура до сих пор находила свое завершение в той или иной форме политической организации, которая в конечном счете пытается поддерживать в равновесии экономическое неравенство, вследствие чего такая организация, как я неоднократно отмечал, отличается постоянной неустойчивостью. С тех пор как существует история, сведения о которой дошли до нашего времени, она является историей общества, стремящегося к образованию государства или уже завершившего его образование. А государство означает внутреннюю борьбу, которая или находится в самом разгаре, или незадолго до данного момента подавлена, или же на некоторое время успокоена. Государство означает также внешнюю борьбу, которая ведется с целью покорения других народов, или колонизации других стран, или экспорта продуктов на рынки других государств, или вывода излишков населения и т. п. Государство означает такую внутреннюю и внешнюю борьбу потому, что оно прежде всего является органом и орудием более или менее значительной части общества в ее борьбе с остальной частью того же общества, поскольку оно в сущности опирается на экономическое господство людей над людьми, осуществляемое в более или менее непосредственных и ясно выраженных формах. Эти формы господства зависят от того, нуждается ли та или иная степень развития производства, его естественных средств и искусственных орудий в неприкрытом рабстве, крепостном праве или свободном наемном труде. Это состоящее из противоречий общество, которое опирается на государство, всегда означает наличие, хотя и в разнообразных формах и видах, противоположности между городом и деревней, ремесленником и крестьянином, пролетарием и хозяином, капиталистом и рабочим и так далее до бесконечности. Это общество неизменно приходит разными сложными и своеобразными путями к иерархии, будь то иерархия, покоящаяся на застывших привилегиях, как в средние века, или иерархия в скрытом виде формально равного права для всех, вызванная к жизни автоматическим действием экономической конкуренции, как это имеет место в наши дни.

Такой экономической иерархии соответствует то, что я назвал бы иерархией душ, интеллектов, умов, получающей в разных странах и местах в разное время различное выражение. Иными словами, культура, являющаяся, с точки зрения идеалистов, конечным результатом прогресса, в силу необходимости, порождаемой реальной жизпью, распределялась и распределяется весьма неравномерно. Большинство людей превратилось из-за характера своих занятий в неполноценных, односторонних и неспособных к полному и нормальному развитию индивидуумов. Экономическому положению классов и общественной иерархии соответствует классовая психология. Итак, мы считаем относительный характер прогресса неизбежным следствием классовых противоречий. В этих противоречиях заключены препятствия, в которых кроется объяснение возможности относительного регресса, вплоть до вырождения и гибели целого общества. Машины, знаменующие собой торжество науки, становятся вследствие противоречий, присущих общественному строю, орудиями пролетаризации многих миллионов уже свободных ремесленников и крестьян. Достижения техники, создающие в городах всевозможные жизненные удобства, еще более подчеркивают приниженное и жалкое положение крестьян, а в самих городах еще более ухудшают положение низших слоев населения. Все успехи знания приводили и поныне приводят лишь к обособлению замкнутого сословия ученых и ко все растущему отдалению от культуры народных масс, которые заняты непрерывным повседневным трудом и содержат, таким образом, все общество.

Прогресс всегда являлся и до сих пор является частичным и односторонним. Причастное к нему меньшинство утверждает, что это прогресс человечества, а надменные сторонники теории эволюции называют его развитием человеческой природы. Весь этот частичный прогресс, который до сих пор имел место в условиях угнетения одних людей другими, основан на антагонизме, в силу чего экономические противоречия породили все социальные противоречия, относительная свобода немногих людей породила рабство большинства, а право оказалось защитником несправедливости. Прогресс, если его рассматривать с этой точки зрения и составить себе ясное представление о нем, предстает перед нами как моральная и интеллектуальная сводка всех бедствий, перенесенных людьми, и всего материального неравенства.

Для того чтобы обнаружить неизбежно относительный характер прогресса, понадобилось, чтобы коммунизм, возникший вначале как инстинктивное движение, зародившееся в душах угнетенных, превратился в науку и политику. Далее понадобилось, чтобы наше учение подошло ко всей истории прошлого с особым оценочным критерием, обнаруживая в каждой форме социальной организации — сложившейся и состоявшей из противоречий, как это было всегда, вплоть до наших дней,— врожденную неспособность создать условия для всеобъемлющего и единообразного прогресса человечества, иными словами,— обнаруживая препятствия, из-за которых польза обращается во вред.

Существует один вопрос, который мы не можем обойти молчанием: что породило веру в исторические факторы? Это выражение весьма часто встречается в сочинениях многих ученых и философов, а также тех комментаторов исторических событий, которые, рассуждая или сопоставляя, отклоняются в известной мере от безыскусственного повествования и пользуются своим убеждением в наличии множества факторов как гипотезой, дающей возможность ориентироваться в бесконечном нагромождении человеческих деяний, кажущихся на первый взгляд и при первом их рассмотрении столь неясными и не поддающимися анализу. Эта вера, это широко распространенное убеждение сделалось для историков-резонеров и собственно рационалистов полудоктриной, которую многократно выдвигали за последнее время в качестве решающего аргумента против монистической теории материалистического понимания истории. Более того, так глубоко укоренилась вера и так распространилось убеждение, что историю можно понять, лишь видя в ней столкновение и сплетение различных факторов, что многие из тех кто говорит о социальном материализме, являясь его сторонником или противником, верят в возможность устранить все затруднения, утверждая, будто бы в конечном итоге сущность этого учения целиком сводится к тому, что экономическому фактору приписывается преобладающее влияние и решающее действие.

Без сомнения, важно выяснить, каким образом возникла эта вера, или убеждение, или полудоктрина, ибо подлинная и плодотворная критика заключается главным образом в том, чтобы узнать и понять причины того, что является в наших глазах заблуждением. Объявить мимоходом какой-либо взгляд ошибочным — это еще не значит

опровергнуть его. Ошибка в науке всегда проистекает из неверного понимания той или иной стороны несовершенного опыта или из какого-нибудь субъективного недостатка. Недостаточно отвергнуть заблуждение: его следует победить и изжить, дав ему правильное объяснение.

* * *

Каждый историк, приступая к своему труду, совершает, так сказать, акт абстрагирования. Прежде всего он как бы рассекает непрерывную цепь событий; затем он отбрасывает в сторону множество разнообразных предположений и прецедентов и даже разрывает и расчленяет сложно сплетенную ткань. Для того чтобы начать, ему необходимо также установить исходный пункт, направление, границы своего исследования; надо, например, сказать: я собираюсь описать, как началась война между греками и персами; посмотрим, каким образом Людовик XVI пришел к решению созвать Генеральные штаты. Короче говоря, рассказчик оказывается лицом к лицу с комплексом совершившихся событий и событий назревающих, которые в своей совокупности имеют определенные очертания. От такой занятой им позиции зависят метод изложения и стиль любого повествования, ибо, для того чтобы приступить к нему, следует исходить из событий, уже имевших место, так как это позволяет проследить их дальнейшее развитие.

Однако этот комплекс фактов необходимо подвергнуть некоторому анализу, разбивая его на разные группы и выделяя разные аспекты фактов или взаимодействующие элементы, которые появятся затем в известный момент как обособленные категории. К ним относятся: государство определенной формы и обладающее определенной властью; законы, которые, повелевая и запрещая, устанавливают определенные отношения; нравы и обычаи, раскрывающие перед нами стремления, потребности, особенности мышления, верований, воображения людей; в общем и целом это множество людей, живущих вместе и совместно работающих на основе того или иного распределения обязанностей и занятий. Далее, к ним относятся мысли, идеи, склонности, страсти, желания, надежды, которые рождаются и развиваются известным путем в условиях совместного существования людей самого различного положения и в их столкновениях между собой. Любая происходящая перемена проявляется в одной из сторон или в одном из аспектов эмпирического комплекса, либо — по истечении более или менее длительного времени — во всех его аспектах. Так, например, государство расширяет свои территориальные границы или меняет положение, которое оно занимает по отношению к обществу, увеличивая либо уменьшая объем своей власти и своих обязанностей или видоизменяя форму пользования тем и другим; или же право меняет свои нормы либо находит свое выражение и подкрепление в новых органах; или же, наконец, за изменением внешних повседневных привычек кроется изменение чувств, мыслей и наклонностей людей, различающихся между собой своей принадлежностью к разным классам общества, которые смешиваются, претерпевают внутренние перемены, меняют занимаемое ими место, сливаются или возрождаются. Для понимания всех этих явлений в тех внешних формах и очертаниях, в каких они предстают перед нами с первого взгляда, достаточно обычных способностей нормального ума — я подразумеваю, такого, который еще не опирался на науку в собственном смысле слова, в который последняя не внесла еще своих коррективов и дополнений. Собрать воедино все эти изменения и заключить их в строго очерченные рамки — к этому и сводится подлинная цель безыскусственного повествования, которое становится тем более ясным, убедительным и рельефным, чем более оно приближается к типу работ, посвященных одному-единственному предмету; таков, например, Фукидид в своей «Истории Пелопоннесской войны».

Общество, уже сформировавшееся определенным образом, общество, уже достигшее определенного уровня развития, общество, уже настолько сложное, что оно скрывает тот экономический фундамент, па котором покоится все остальное,— такое общество предстает перед простыми рассказчиками лишь в тех своих видимых и бросающихся в глаза проявлениях, в тех своих наиболее заметных результатах, в тех наиболее характерных признаках, каковыми являются политические формы, законоположения и партийные страсти. Не говоря уже об отсутствии теории, о подлинных источниках исторического движения, сама позиция, занятая рассказчиком в отношении фактов, которые он воспринимает лишь по внешнему виду, принятому ими в процессе образования, дает такому рассказчику возможность свести этот процесс к единству, основываясь лишь на своей непосредственной интуиции; если он художник, то эта интуиция принимает у него в уме ту или иную окраску и претворяется в драматическое действие. Его задача выполнена, если ему удается сгруппировать известное число фактов и событий и придать их комплексу строгие очертания, позволяющие увидеть их в ясной перспективе; точно так же как автор чисто описательного труда по географии полностью выполнил свою обязанность, если он суммировал в живом и ясном очерке все географические условия, определяющие, к примеру, внешний вид Неаполитанского залива, не углубляясь в изучение вопроса о его возникновении.