Чтение онлайн

* * *

Тем не менее выражение «натурализировать историю», которое, если его понимать в слишком широком и общем смысле, может дать повод к упомянутой нами двусмысленности, и употребляемое с должной осторожностью и весьма приближенно, содержит в себе в сжатой форме критику всех идеалистических воззрений, исходящих в своем толковании истории из предпосылки, что труд и деятельность человека составляют единое целое со свободной волей, свободным выбором и свободными намерениями.

Для теологов было удобно и не представляло трудностей свести весь ход человеческих дел и событий к единому плану или предначертанию, так как они совершали скачок от данных опыта к предполагаемому духу, управляющему вселенной. Юристы, имевшие возможность первыми обнаружить в институтах, составляющих объект их исследований, некую руководящую нить, позволяющую увидеть, как одни формы с наглядной последовательностью сменяют другие, без особых затруднений переносили и переносят по сей день представление о мыслящем разуме, который является их профессией, на объяснение всего обширного и столь сложного комплекса социальных отношений. Политические деятели, которые, естественно, исходят из данных опыта, свидетельствующего о том, что правители государства имеют возможность либо с согласия массы подданных, либо используя противоречия интересов различных социальных группировок, ставить себе определенные цели и осуществлять свои намерения, замыслы и планы,— эти деятели склонны усматривать в последовательном развертывании человеческих действий лишь разные варианты намерений, замыслов и планов. Теперь же наше учение, революционизируя самые основы гипотез теологов, юристов и политических деятелей, приходит к утверждению, что труд и деятельность человека вообще далеко не всегда в ходе исторического развития соответствуют его воле, ставящей перед собой определенную цель, заранее обдуманным планам и свободному выбору средств, т. е. они не соответствуют мыслящему разуму. Все то, что произошло в ходе истории,— дело рук человека, но за редкими исключениями исторические события не являлись и не являются результатом критического выбора или воли, опирающейся на разум. Напротив, именно в силу необходимости человеческая деятельность, порождаемая потребностями и объективными факторами, создает опыт и вызывает развитие внутренних и внешних органов, в том числе интеллекта и разума, также являющихся результатом и следствием повторного и накопленного опыта. Объяснение того, как происходило всестороннее формирование человека, вступившего на путь исторического развития, является уже не гипотезой и не простой догадкой, а наглядной и очевидной истиной. Условия исторического процесса, порождающего прогресс, могут быть ныне сведены к ряду объяснений, и до известного предела нам совершенно ясна общая схема всех вариантов исторического развития в их морфологическом понимании. Это учение решительно и окончательно отрицает всяческий идеализм, ибо оно представляет собой отчетливо выраженное отрицание всех форм рационализма, если под последним подразумевать ошибочное мнение, будто бы вещи в своем существовании и развитии явно или скрыто отвечают известной норме, идеалу, какому-то мерилу, определенной цели. Весь ход человеческих действий представляет собой сумму, вернее, ряд условий, которые создали сами люди при помощи опыта, накопленного в меняющейся общественной жизни, но он не означает ни приближения к заранее намеченной цели, ни отклонения от первоначального идеала совершенства и счастья. Сам прогресс привносит с собой лишь эмпирическое и обусловленное обстоятельствами представление о вещах. В настоящее время это представление приобретает в наших умах ясность и отчетливость, ибо, исходя из развития, происходившего до сих пор, мы оказались в состоянии дать оценку прошлому, а также в известном смысле и в известной мере предвидеть или предугадать будущее.

Таким путем устраняются серьезная двусмысленность п связанная с ней опасность. Разумным и обоснованным является стремление тех, кто поставил перед собой цель

подчинить всю совокупность событий истории человечества, рассматриваемых в их движении, строгой и последовательной концепции детерминизма. Напротив, лишено всяких оснований отождествление этого детерминизма, отраженного и имеющего сложный характер, с детерминизмом непосредственной борьбы за существование, которая развертывается в обстановке, не подвергшейся изменениям под воздействием непрерывной трудовой деятельности. Абсолютно обоснованным и правомерным является историческое объяснение, которое, отправляясь от предполагаемых обдуманных актов воли, якобы произвольно направляющей человеческую жизнь на ее различных фазах, приходит к рассмотрению объективных мотивов и причин каждого акта воли, которые следует искать в условиях среды, территории, средств, которыми располагает человек, и в обусловленном обстоятельствами опыте. Но, напротив, лишено какого бы то ни было основания мнение, пытающееся вообще отрицать наличие воли, исходя из теории, которая подменяет волюнтаризм автоматизмом: в конечном итоге автоматизм представляет собой такую же несомненную и полную бессмыслицу, как и волюнтаризм. Повсюду, где развитие средств производства достигло определенного уровня, где искусственная среда приобрела известную устойчивость, где социальные различия и вытекающие из них противоречия создали и необходимость, и возможность, и условия для более или менее прочной или непрочной государственной организации,— там неизменно и неизбежно появляются преднамеренные замыслы, политические проекты, планы деятельности, правовые системы, а затем — общие и абстрактные принципы. В кругу этих явлений и этих процессов, производных, сложных и, я бы сказал, вторичных, рождаются также науки, искусства, философия, образование и история как род литературного произведения. Это тот самый круг явлений, которому сторонники рационализма и идеалисты, незнакомые с его реальным базисом, давали и дают до сей поры особое название — цивилизация. Ибо и в самом деле случалось и случается, что некоторые люди, в особенности профессиональные ученые, будь то светские, будь то духовные лица, находили и находят возможность вести интеллектуальную жизнь в замкнутом кругу отраженных и вторичных продуктов цивилизации; поэтому они могли и могут подчинять все остальное субъективным воззрениям, которые вырабатываются ими в подобной обстановке. В этом и кроются истоки и объяснение идеализма любого вида. Наше учение решительным образом преодолело точку зрения всех идеалистических доктрин. Прежде чем заранее обдуманные планы, политические проекты, науки, правовые системы и т. п. могут служить средством и орудием объяснения истории, они сами нуждаются в объяснении, так как они порождены определенными условиями и обстоятельствами. Но это не означает, что они — просто видимость, мыльные пузыри. Если вещи произошли и образовались из других вещей, то из этого не следует, что они не существуют реально. Недаром на протяжении веков они казались ненаучному сознанию и даже научному сознанию, еще находящемуся в процессе своего формирования, единственными действительно существующими вещами.

* * *

Однако этим еще не все сказано. И наше учение может дать волю воображению и представить условия и аргументацию для новой идеологической системы прямо противоположного характера. Оно родилось на поле битвы, которую ведет коммунизм. Оно имеет своей предпосылкой появление на политической арене современного пролетариата и предполагает ту способность разбираться в проблеме происхождения современного общества, которая позволила нам полностью критически воссоздать весь генезис буржуазии. Оно является революционным в двух отношениях: потому, что оно открыло причины и пути развития пролетарской революции, которая находится in fieri (в процессе становления), и потому, что оно стремится найти причины и условия развития всех остальных социальных революций, происходивших в прошлом, в тех классовых противоположностях, которые достигали известного критического момента в результате обострения противоречий между производственными отношениями и развитием производительных сил. Более того, в свете этого учения именно подобные критические моменты составляют самое главное в истории, а процессы, протекающие в промежуток времени между двумя такими моментами, можно — по крайней мере, в настоящее время — предоставить заботам профессиональных ученых-повествователей. Благодаря своему революционному характеру наше учение прежде всего представляет собой интеллектуальное сознание современного пролетарского движения, в лоне которого, согласно нашему утверждению, издавна создаются предпосылки для наступления коммунизма. Недаром ярые противники социализма отвергают наше учение как воззрение, будто бы лишь сохраняющее видимость научного, но в действительности воспроизводящее хорошо известную социалистическую утопию.

При таких обстоятельствах вполне может случиться и в самом деле уже подчас случается, что воображение людей, совершенно незнакомых с методами исторического исследования, и рвение фанатиков находят даже в историческом материализме стимул и повод к созданию новой идеологической системы и — на ее основе — новой философии истории, которая носит систематический, т. е. схематический, иными словами — тенденциозный и предвзятый, характер. Здесь необходима величайшая осторожность. Наш интеллект редко довольствуется строго критическим исследованием и неизменно склонен к превращению любого открытия мысли в элемент педантизма и новую схоластику. Короче говоря, даже материалистическая концепция истории может быть превращена в форму отвлеченных рассуждений и способствовать возрождению в новом обличье старых предрассудков; таков предрассудок, полагающий, что историю можно рассматривать с помощью абстрактных доказательств, толкований и умозаключений.

Для того чтобы этого не произошло, и в особенности для того, чтобы не появилась вновь, косвенно и скрыто, телеология в той или иной форме, следует уяснить себе два момента: что все известные нам исторические условия определялись конкретными обстоятельствами и что до сих пор прогресс всегда наталкивался на своем пути на многообразные препятствия и поэтому неизменно был частичным и ограниченным.

Только часть человеческого рода — причем, вплоть до самого недавнего времени, небольшая его часть — прошла в своем внутреннем развитии все стадии процесса, в результате которого наиболее передовые нации достигли состояния современного гражданского общества с его передовой техникой, покоящейся на научных открытиях, и со всеми политическими, интеллектуальными, моральными и тому подобными последствиями, сообразными и соответствующими этому уровню развития. Приведем наиболее разительный пример: бок о бок с англичанами, принесшими с собой в Новую Голландию [70] европейские средства производства и создавшими там центр промышленности, уже занимающий значительное место на мировом рынке с его конкуренцией, до сих пор живут, подобно ископаемым видам доисторического человека, австралийские туземцы, которые обречены на вымирание и не в состоянии приспособиться к цивилизации, внедренной не у них, а рядом с ними. В Америке, и особенно в Северной Америке, цепь действий, приведших к развитию современного общества, началась со ввоза из Европы растений, домашних животных и земледельческих орудий, применение которых породило ab antico (в античности) многовековую цивилизацию Средиземноморья; однако в Америке это движение целиком осталось ограниченным замкнутым кругом потомков конквистадоров и колонистов, в то время как туземцы либо растворяются в массах пришельцев путем естественного смешения рас, либо полностью вымирают и исчезают с лица земли. Передняя Азия и Египет, которые уже в древнейшие времена, будучи колыбелью всей нашей цивилизации, положили начало крупным полуполитическим образованиям, прошедшим первые фазы истории, известной нам благодаря достоверной традиции,— на протяжении ряда столетий предстают перед нами сохранившими окостеневшие социальные формы, неспособными к самостоятельному движению вперед, переходу к новым фазам развития. Над ними тяготеет вековой гнет варварского военного лагеря, каким является турецкое господство. В эту застывшую массу проникает скрытыми путями административная система, принявшая в некоторой степени современный характер, а также, исключительно в интересах торговли,— железные дороги и телеграф, эти деятельные аванпосты европейского банка-завоевателя. Вся эта застывшая масса населения может надеяться на то, чтобы вернуть себе жизнь, энергию и подвижность лишь в результате крушенпя турецкого господства, на место которого постепенно становится, с помощью всех возможных, прямых и косвенных методов завоевания, владычество или протекторат европейской буржуазии [71] . Тот факт, что процесс преобразования народов отсталых или остановившихся в своем развитии может быть осуществлен и ускорен благодаря внешним влияниям, подтверждается на примере Индии. Эта страна, живущая еще своей собственной жизнью, активно включается ныне под воздействием Англии в кругооборот международной деятельности, поставляя даже продукты своего интеллектуального творчества. Но это не единственные контрасты в историческом облике современной эпохи. Так, в то время как Япония, действующая по своей собственной воле и настойчиво стремящаяся к подражанию, менее чем за тридцать лет в известной степени восприняла западную цивилизацию, что послужило толчком к отныне нормальному развитию собственных сил страны,— русское завоевание по праву силы вовлекло значительный район по ту сторону Каспийского моря в сферу влияния современной промышленности, даже крупной. До самых последних лет громадный Китай казался почти неподвижным со своими учреждениями, унаследованными от глубокой древности,— настолько медленно совершаются в нем какие-либо изменения. В то же время по причинам этнического и географического порядка почти вся Африка оставалась непроницаемой для культуры, и вплоть до периода последних попыток ее завоевания и колонизации казалось, что только прибрежной полосе Африки суждено подвергнуться влиянию цивилизации, как если бы мы жили даже не во времена португальцев, а в эпоху греков или карфагенян.

Такая дифференциация людей на путях их исторического и доисторического развития становится вполне объяснимой, когда мы располагаем возможностью поставить ее в связь с естественными и непосредственными условиями, ограничивающими эволюцию труда. Именно так обстояло дело в Америке, где до появления европейцев имелся лишь один зерновой злак — маис и одно животное, которое можно было приручить и использовать для работы,— лама. Мы можем быть довольны, что европейцы вместе со своими особами и своими орудиями ввезли в Америку вола, осла, лошадь, пшеницу, хлопок, сахарный тростник, кофе и, наконец, виноградную лозу и апельсинное дерево и таким образом создали там новое общество, производящее товары,— общество, которое с неслыханной быстротой прошло уже две фазы своего развития: фазу самого отвратительного рабства и фазу самой демократической системы наемного труда. Однако там, где имеет место действительная остановка процесса развития и даже подтвержденный источниками регресс, как, например, в Передней Азии, Египте, на Балканском полуострове и в Северной Африке, и такая задержка не может быть объяснена особенностями природных условий,— там мы сталкиваемся лицом к лицу с проблемой, решить которую можно лишь путем непосредственного и детального исследования социального строя; при этом социальный строй следует рассматривать как с точки зрения внутреннего процесса его становления, так и с точки зрения сложного переплетения интересов различных народов в той сфере, которую обычно называют ареной исторической борьбы.

Даже та самая цивилизованная Европа, которая вследствие непрерывности традиции являет столь законченную схему процесса своего развития, что по этому образцу до сих пор придумывали и строили все системы философии истории; та самая Западная и Центральная Европа, которая породила буржуазную эпоху и пыталась и пытается насадить эту форму общества во всем мире посредством разнообразных, прямых и косвенных методов завоевания,— не представляет собой полного единообразия в отношении уровня своего развития, и ее различные национальные, региональные и политические конгломераты представляются как бы размещенными на лестнице со множеством ступеней. От подобных различий зависит относительное превосходство одних стран над другими и более или менее выгодные или невыгодные условия экономического обмена данной страны с другими. От этого в свою очередь в большей своей части зависели и зависят поныне столкновения и разные формы борьбы, договоры и войны и все остальное, что сумели рассказать нам с большей или меньшей точностью историки, занимавшиеся политической историей начиная с эпохи Возрождения и — разумеется, со все возрастающей степенью достоверности — со времен Людовика XIV и Кольбера.

Итак, даже сама Европа отличается большой пестротой. В одной стране — наивысший расцвет капиталистического промышленного производства — такова Англия; в других местах сохраняется процветающее или захиревшее ремесло, как, например, от Парижа до Неаполя, если мы хотим представить себе этот факт в обоих его крайних проявлениях. В одной стране деревня почти полностью индустриализирована, как это наблюдается в той же Англии, в других — крестьянство прозябает, погруженное в идиотизм деревенской жизни в его многообразных традиционных формах, как это имеет место в Италии и Австрии, причем в последней — в еще большей степени, чем в Италии. В то время как в одной стране политическое управление государством осуществляется — как это и подобает прозаическому сознанию буржуазии, которая знает свое дело, ибо она действительно сама завоевала занимаемое ею положение — наиболее надежными методами, путем неприкрытого классового господства в его отчетливо выраженных формах (любой поймет, конечно, что я имею здесь в виду Францию), в других странах, особенно в Германии, старые феодальные обычаи, протестантское лицемерие и трусость буржуазии, использующей благоприятную экономическую обстановку, не внося в нее революционного духа и смелости,— все это дает существующему государству возможность сохранять лживую видимость якобы выполняемой им этической миссии (о, тупые и ретроградные немецкие профессора, под какими только малоаппетитными и неудобоваримыми соусами не подавали вы эту государственную этику, и вдобавок— прусского государства!). Здесь и там современное капиталистическое производство внедряется в странах, которые в других аспектах не принимают участия в буржуазном движении, в особенности в политическом аспекте, как это имеет место в несчастной Польше, или же такое производство проникает лишь окольным путем, как в южнославянских странах.

Однако наиболее резкий контраст, как будто предназначенный для того, чтобы представить на всеобщее обозрение в сжатом виде все, даже самые крайние фазы исторического процесса, являет собой Россия. Эта страна не могла пойти по пути развития крупной промышленности (такая промышленность действительно начинает развиваться в настоящее время), не выкачивая из Западной Европы, и преимущественно из Франции с ее «очаровательным» шовинизмом, те денежные средства, которые она тщетно пыталась бы извлечь из себя самой, т. е. на своей собственной огромной территории, где прозябает в условиях старых экономических форм пятьдесят миллионов крестьян. В настоящее время Россия пришла к тому, что для превращения в общество с современной экономикой, которое, вероятно, подготовит условия для соответствующей политической революции, необходимо разрушить последние остатки аграрного коммунизма [72] (здесь не следует решать вопрос о том, был ли этот коммунизм непосредственно связан по своему генезису с первобытным или же он был, как полагают некоторые, вторичного происхождения) — остатки, которые сохранялись вплоть до последнего времени в столь типичных формах и в таком объеме. Россия должна обуржуазиться, и для этого она должна прежде всего превратить землю в товар, способный в свою очередь производить товары, и одновременно обратить бывших общинников деревни в пролетариев и нищих. В Западной и Центральной Европе мы находимся, напротив, на противоположном полюсе процесса развития, едва лишь начинающегося в России. Здесь, у нас, где буржуазия уже прошла — более или менее успешно, преодолевая на своем пути самые разнообразные препятствия — столько стадий своего развития, не воспоминание о первобытном коммунизме, с великим трудом оживающее благодаря научным комбинациям в головах ученых, а сам буржуазный способ производства порождает в пролетариате стремление к социализму, который уже обрисовывается в общих контурах как указание на новый исторический период, а не как повторение того, что гибнет, подчиняясь неумолимым законам, на наших глазах в славянских странах.

* * *

Кто же не увидит в этих приведенных мною примерах, которых я не подбирал намеренно, более того — которые пришли мне в голову почти случайно и в беспорядке, повторяю, в этих примерах, которые могут быть продолжены до бесконечности в книге, посвященной политико-экономической географии современного мира,— наглядное доказательство того факта, что исторические условия целиком определяются формами их развития? Не только расы, народы, нации и государства, но и части наций и разные области государств, сословия и классы находятся как бы на самых различных ступенях очень длинной лестницы или же на различных точках кривой, изображающей длительный и сложный процесс развития. Течение истории не было единообразным для всех людей. Простая смена поколений никогда не служила признаком устойчивости и интенсивности процесса развития. Время как абстрактное мерило хронологии и поколения, следующие одно за другим через приблизительно равные промежутки времени, не дают ни критерия, ни указаний на какие-либо законы или процессы. Формы развития были до сей поры разными потому, что разными были события, свершавшиеся за один и тот же отрезок времени. Между этими различными формами развития существует сходство, даже подобие их побудительных причин, иными словами — аналогия типа, т. е. соответствие; поэтому передовые формы могут посредством простого контакта или насильственным путем ускорить развитие отсталых форм. Но важнее всего уяснить себе, что прогресс, понятие которого является не только эмпирическим, но всегда обусловленным обстоятельствами, а следовательно, ограниченным,— не нависает над ходом человеческих дел подобно судьбе или року либо как непреложный закон истории. Поэтому наше учение не может иметь своей целью представить всю историю человеческого рода в единой перспективе, повторяющей mutatis mutandis (с соответствующими изменениями) ту философию истории от св. Августина до Гегеля или, пожалуй, от пророка Даниила до господина де Ружмона, которая изображает весь ход развития как происходящий по заранее начертанному пути.

Наше учение не претендует на то, что оно раскрывает умозрительным путем некий великий план или замысел: оно является лишь методом исследования и истолкования. Не случайно Маркс говорил о своем открытии как о руководящей нити. Именно поэтому это учение аналогично дарвинизму, который также представляет собой метод, и оно не является, да и не может быть приспособленным к современности воспроизведением сконструированной н конструктивной натурфилософии, пригодной для Шеллинга и его соратников.