Чтение онлайн

* * *

Не подлежит сомнению, что проникновение в глубь веков п преднамеренное воссоздание мысленным путем истории развития общественных идей, насколько это можно сделать на основании письменных источников,— занятие неизменно весьма поучительное, которое в особенности способствует тому, что мы начинаем все более критически относиться как к нашим воззрениям, так и к действиям. Такое обращение мысли к ее историческим предпосылкам, если оно не приведет нас в дебри эмпиризма беспредельной учености и не заставляет нас поддаться искушению проводить необдуманные и туманные аналогии, несомненно должно придать формам нашей научной деятельности гибкость и силу убеждения. Из общей суммы наших знаний мы практически извлекаем теперь благодаря наличию почти непрерывной традиции наилучшее из всего, что было когда-либо найдено, открыто и доказано не только в новое время, но и за предшествующую историю, со времени древней Греции, ибо именно с нее для всего человечества несомненно начинается сохраняющее преемственность развитие сознательного, последовательного п методического мышления. Нам не удалось бы ни на один шаг продвинуться в сфере научных исследований, если бы мы не использовали средств, уже давно открытых и испытанных; так, например, к числу имеющих наиболее общее значение относятся средства, предоставляемые логикой и математикой. Придерживаться противоположного мнения означало бы утверждать, что каждое поколение должно начинать все с самого начала, возвращаясь к детству человеческого рода.

Однако ни древним авторам, ограниченным узкими рамками городских республик, ни писателям Возрождения, вечно колебавшимся между воображаемым возвратом к античности и потребностью духовно постичь сущность зарождавшегося нового мира, не было суждено подняться до четкого анализа основных элементов, составляющих общество, которые непревзойденный гений Аристотеля замечал и понимал лишь в тех пределах, в которых протекала жизнь человека-гражданина.

Изучение генезиса и процесса развития различных типов общественного строя стало более глубоким, энергичным и приняло многосторонний характер в XVII и XVIII столетиях. В этот период сложилась политическая экономия и наряду с ней начали предприниматься под разными названиями — естественного права, духа законов и общественного договора — попытки расчленить на причины, факторы, логические и психологические явления многогранную и не всегда ясную картину той жизни, в недрах которой подготовлялась величайшая из всех известных нам революций. Все эти доктрины, каковы бы ни были субъективные намерения и стремления их творцов — приведем в качестве примера прямо противоположные воззрения консерватора Гоббса и пролетария Руссо,— все они были революционными по своему существу и по своим последствиям. В их основе вы неизменно обнаружите материальные и моральные нужды новой эпохи, служившие стимулом и побудительной причиной к их созданию. В тех исторических условиях этими потребностями были потребности буржуазии; вот почему надлежало бороться во имя свободы с традицией, церковью, привилегиями, классами, застывшими в определенных формах, т. е. сословиями, и, как следствие этого, с государством, которое было их творцом или казалось таковым, а также с привилегиями, существовавшими в торговле, ремеслах, труде и науке. Поэтому человека рассматривали абстрактно, т. е. исследовали отдельных индивидуумов, освобожденных и отделенных посредством логической абстракции от их исторических связей и необходимой социальной принадлежности. В уме многих понятие об обществе как бы разлагалось на атомы, а большинству представлялось естественным думать, что общество — это лишь сумма индивидуумов. При объяснении всех человеческих действий выдвигались вперед или ставились во главу угла абстрактные категории индивидуальной психологии; вот почему во всех этих придуманных системах идет речь только о страхе, самолюбии, эгоизме, добровольном подчинении, стремлении к счастью, врожденной доброте человека, свободе соглашений, а также о нравственном сознании, инстинкте или чувстве морали и тому подобных абстрактных и общих вещах, как будто бы их было достаточно для объяснения конкретной истории того времени и для создания на ее основе совершенно новой истории человечества.

Вследствие того, что все общество оказалось охваченным бурным кризисом, ненависть к унаследованному издревле, устаревшему, традиционному, организованному много веков тому назад и предчувствие близящегося обновления всего человеческого существования в конечном итоге полностью затмили идеи исторической необходимости и закономерности развития общества. Эти идеи, едва намеченные античными философами и получившие столь большое развитие в XIX веке, имели в тот период революционного рационализма лишь немногочисленных приверженцев — таких, как Вико, Монтескье и отчасти Кенэ. В этой исторической обстановке, породившей остроумную, находчивую, разрушительную, всепроникающую и чрезвычайно популярную литературу, кроется причина того, что Луи Блан не без некоторой напыщенности назвал индивидуализмом. С тех пор многие верили, что данный термин выражает неизменное свойство человеческой природы; это прежде всего могло служить в их глазах решительным аргументом против социализма.

Своеобразное зрелище, своеобразный контраст! Капитал, каков бы ни был способ его образования, стремился одержать победу над всеми предшествовавшими формами производства, разрывая мешавшие ему узы и ломая препятствия па своем пути, т. е. стремился завоевать в открытом или завуалированном виде господство в обществе, что действительно произошло в большей части мира. Позднее это привело к тому, что помимо всех форм современной нищеты и новой иерархии общества, в котором мы живем, создалось самое острое за всю историю противоречие: царящая ныне во всем обществе анархия производства и железная деспотия в организации производства на отдельных предприятиях, заводах, фабриках! А между тем мыслители, философы, экономисты и популяризаторы идей XVIII столетия видели лишь свободу и равенство! Все они рассуждали одинаковым образом, все они исходили из одних п тех же предпосылок, независимо от того, приходили ли они к заключению, что следует ожидать дарования им свободы от абсолютной монархии, были ли демократами или даже коммунистами. Никто не сомневался в скором наступлении царства всеобщего счастья, стоило лишь устранить путы и узы, наложенные невежеством и деспотизмом церкви и государства на человека, по природе своей доброго и склонного к совершенствованию. Эти узы не казались тогда условиями и рамками, в которых люди очутились в силу законов общественного развития и в результате хода истории, по необходимости антагонистического, а поэтому колеблющегося и извилистого (как это наконец стало известно нам благодаря торжеству объективной исторической науки): они представлялись лишь простыми препятствиями, от которых должно избавить людей правильное пользование разумом. В этом идеалистическом взгляде, достигшем своего крайнего выражения у некоторых героев Великой французской революции, таилась безграничная вера в несомненный прогресс всего человеческого рода. Впервые представление о человечестве появилось во всей своей полноте и без примеси религиозных идей или гипотез. Наиболее решительными из этих идеалистов были как раз крайние материалисты: отрицая все измышления религиозной фантазии, они не сомневались, что эта земля создана для счастья, лишь бы разум проложил ему путь.

* * *

Никогда идеи не подвергались такому дурному и варварскому обращению со стороны прозаических вещей, как в конце XVIII — начале XIX веков. Урок, преподанный реальной действительностью, был весьма суровым и вызвал немало печальных разочарований, за которыми последовал коренной переворот в умах людей. Короче говоря, факты оказались в противоречии со всеми предположениями; вначале это обстоятельство привело разочарованных мыслителей в уныние, но тем не менее оно не могло не вызвать стремления и потребности в новых исканиях. Известно, как Сен-Симон и Фурье, у которых именно в начале XIX столетия проявилась реакция против непосредственных результатов великой политико-экономической революции (эта реакция носила односторонний характер, свойственный гениям, опередившим свое время), решительно восстали: первый — против юристов, а второй — против экономистов.

И в самом деле: как только были устранены характерные для предшествовавшего периода времени препятствия, лежавшие на пути к свободе, их сменили другие, нередко более серьезные и тягостные. Равное счастье для всех людей не было достигнуто, и политической формой общества по-прежнему оставалась организация, охранявшая неравенство. Следовательно, общество, по-видимому, представляет собой нечто самодовлеющее и естественное, комплекс отношений и условий, источник движения которого заключен в нем самом, который пренебрегает добрыми субъективными намерениями своих отдельных членов и не считается с иллюзиями и планами идеалистов! Следовательно, оно идет своим собственным путем, и мы можем выявить законы его движения и развития, но не в состоянии навязывать ему эти законы! Благодаря этому перевороту в умах XIX век возвестил о том, что он призван стать веком исторической науки и социологии.

Действительно, мысль пронизала все области человеческой деятельности принципом развития. В этом столетии была открыта историческая грамматика и был найден ключ к исследованию происхождения мифов. В этом столетии были обнаружены эмбриогенетические следы доисторической эпохи и впервые была установлена преемственность различных политических и юридических форм, составляющих единый процесс развития. Это столетие возвестило о себе как столетие социологии в лице Сеи-Симона, во взглядах которого смешивались зародыши многочисленных противоречивых тенденций, что характерно для гениальных самоучек и предтечей. В этом отношении материалистическое понимание истории является результатом развития науки и в то же время завершением всего процесса ее формирования; оно представляет собой также — как результат и как дополнение — упрощение всей исторической науки и всей социологии, ибо оно приводит нас от производных явлений и сложных условий к основным функциям общества. И все это произошло на основе нового и бурно развивающегося опыта.

* * *

Законы экономики, которые существуют и развиваются самостоятельно, восторжествовали над всеми иллюзиями и обнаружили, что они являются ведущим началом в общественной жизни. Великая промышленная революция, которая произошла сначала в Англии, в век Просвещения, показала, что, если общественные классы нельзя рассматривать как продукт природы, еще меньше оснований считать их появление результатом случайности или свободной воли; они рождаются в ходе истории, в силу социальных причин, при определенном способе производства. И кто же, в самом деле, не наблюдал воочию, как в результате разорения классов мелких собственников: мелких крестьян и ремесленников поднялся новый класс пролетариев; кто же не был в состоянии увидеть, каким образом происходило это формирование нового социального слоя, до положения которого было насильно низведено столько людей? Кто не имел возможности заметить, как деньгам, превратившимся в капитал, удалось за короткое время приобрести господство в обществе вследствие того, что они притягивали к себе труд свободных людей, ибо необходимость продавать себя за заработную плату, в которую были поставлены эти люди, была исподволь подготовлена с помощью множества детально разработанных правовых норм и посредством насильственной экспроприации или экспроприации, осуществлявшейся косвенными путями? Кто не видел, как вокруг фабрик поднимаются новые города, а на их окраинах гнездится отчаянная нищета, которая ныне является уже не результатом неудач отдельных лиц, а условием и источником богатства? И на эту нищету, типичную для нового времени, оказались обреченными множество женщин и детей, впервые вышедшие из тьмы своего безвестного существования, чтобы выступить на исторической сцене в качестве зловещей иллюстрации того, что представляет собой в действительности общество «равных». И кто не понимал — даже если бы об этом не возвещала так называемая теория достопочтенного Мальтуса,— что число людей, которое могла бы охватить такого рода экономическая организация, хотя порой и оказывается недостаточным для тех, кто при благоприятном состоянии производства нуждается в рабочих руках, часто слишком велико, а поэтому не находит себе применения и начинает представлять опасность для существующего строя? Кроме того, становилось очевидным, что совершившееся в Англии стремительное, неистовое и бурное преобразование экономики было там успешным потому, что этой стране удалось создать себе невиданную до тех пор монополию но отношению к остальной Европе, а для поддержания этой монополии появилась надобность в проведении политики, не гнушающейся никакими средствами,— политики, позволившей всем раз навсегда перевести на язык прозы идеалистический миф о государстве, которое должно быть опекуном и наставником народа.

Непосредственное наблюдение подобных последствий новой жизни явилось источником более или менее романтического пессимизма laudatores temporis acti (панегиристов прошлого) — от Де Местра до Карлейля. В начале XIX века сатира на либерализм охватила умы и литературу. Началась та критика общества, которая лежит в основе всякой социологии. Прежде всего надлежало одержать победу над той идеологией, концентрированным выражением которой были многочисленные учения о естественном праве и общественном договоре. Надлежало стать лицом к лицу с фактами, которые предлагал вниманию в совершенно новых н столь устрашающих формах интенсивный процесс развития, вызывающий резкие изменения в жизни.

В этот момент и появился Оуэн, непревзойденный во всех отношениях, но особенно удивляющий своей прозорливостью в вопросе выяснения причин новой нищеты, хотя он и был наивным в своих поисках путей ее устранения. Следовало приступить к объективной критике политической экономии, данной впервые — в односторонней и реакционной форме — Сисмонди. В этот период, когда созревали условия для создания новой исторической науки, возникло и привлекло к себе внимание множество разнообразных социалистических учений — утопических, односторонних или попросту фантастических. Ни одно из этих учений не доходило до пролетариата, потому что у последнего либо полностью отсутствовало политическое сознание, либо, если оно имелось, пролетарское движение носило прерывистый и нерегулярный характер — как это было свойственно французским заговорам и восстаниям 1830—1848 годов,— либо стояло на практической почве немедленных реформ, как, например, чартисты. Все же эти социалистические учения, хотя они и были утопическими, фантастическими и отвлеченными, представляли собой прямую, а нередко гениальную критику политической экономии, в конечном счете — одностороннюю критику, которая нуждалась, в качестве научного дополнения, в общей исторической концепции.

Все эти формы частичной, односторонней и неполной критики фактически были восприняты научным социализмом. Последний является уже не субъективной критикой, извне обращенной на вещи, а открытием той самокритики, которая заключена в самих вещах. Подлинная критика общества — это само общество, которое, в силу того что оно покоится на противоположностях, само порождает в своих собственных недрах противоречие и позднее преодолевает его путем перехода к новой форме. Разрешить это противоречие суждено пролетариату, что сами пролетарии сознают или не сознают. Подобно тому как их нищета стала очевидным условием существования современного общества, в самих пролетариях и их нищете кроется основная причина новой социальной революции. Именно в этом переходе от критики, предпринимавшейся субъективной мыслью, рассматривающей вещи извне и воображающей, что она сама же может исправить их, к пониманию той самокритики, которую осуществляет общество по отношению к самому себе в процессе своего собственного имманентного развития,— именно в нем заключается диалектика истории, извлеченная Марксом и Энгельсом, поскольку они являются материалистами, из идеалистической философии Гегеля. И в конце концов не имеет большого значения, если литераторы, вкладывающие в слово «диалектика» только одно содержание — отождествляющие его с искусными приемами софистики, а также ученые и эрудиты, не способные по своей природе выйти за пределы ознакомления с частными фактами, расчлененными эмпирическим путем,— если все они не могут понять этих скрытых и сложных форм мысли.