Чтение онлайн

Верхний ярус, в котором сидели одни дамы, смотрел выставкою картин, семейных портретов Ван-Дика или Рубенса. Дамы, желающие идти в театр без проводника или кавалера, имеют отведенное, особенное место, cazuela, куда мужчина, под страхом смерти, не может войти. По окончании театра, молодые люди толпятся у входа cazuela, и дамы, находя между ними знакомых, берут их под руки и идут домой. В бельэтаже мне показывали разные замечательные личности, между которыми был племянник Росаса; но всего интереснее, конечно, был президент. У него самое серьезное, холодное, железное лице, украшенное черными, проницательными глазами и черною бородой. Он ни разу не улыбнулся, когда какой-то ребенок, посланный своею матерью, поднес ему букет цветов; он поцеловал ребенка совершенно официально и форменно, хотя в эту торжественную минуту и мог бы показать признаки некоторого чувства. Смотря на его лице, мы сами себе рисовали его характер и как же ошиблись! Митре оказался поэтом, одним из самых замечательных в аргентинской литературе, музыкантом и очень плохим генералом. Он командовал войсками в двух сражениях и оба раза праздновал победу в то же время, как праздновали победу и неприятели. Своего настоящего места он добился разными происками; a на другой день своего избрания высказал убеждения. совершенно противные той партии, которая помогала ему. Назначение министрами людей, не пользующихся хорошею репутацией, не понравилось всем. «Опять приходится браться за оружие,» говорили недовольные, a недовольных много!

В Буэнос-Айресе есть железная дорога, сделанная без всякой видимой цели; она не соединяет города с каким-нибудь замечательным местом, a выстроена вероятно для того, чтобы сказали, что в Буэнос-Айресе есть железная дорога. Она идет на юг в пампы верст на пятьдесят. Проходя городом и предместьями, вагон часто останавливаются, и здесь высаживается главная часть пассажиров; на дальние станции завозят каких-нибудь старух да таких туристов, как мы, которым решительно все равно где бы ни высадиться. Верст десять шли предместья; тут были сады, дачи, фабрики; дальше рельсы прорезывали степи, терявшиеся в отдалении. Те же квинты, те же деревья и соперничествующие с железною дорогой средства перевозки — визжащие колесами фуры, с быками, гаучами, кожами и мясом. Много еще пройдет времени, пока это простое средство перевозки и сообщения сменится здесь железными дорогами.

Мы прожили в Буэнос-Айресе шесть дней. Вечера проводили или дома, перед камином, потому что было довольно холодно, или гуляя по улице «Перу», освещенной газом, или в театре, или в клубе иностранцев. В последнем приходилось встречать людей с самыми разнообразными взглядами на дела Буэнос-Айреса. Еще до сих пор едва начавшийся разговор незаметно переходит на живое воспоминание диктаторства Росаса, и, среди обвинений и преувеличенных рассказов, иногда приходилось слышать и слова оправдания тирану. Так, мы нашли сильного защитника его в лице голландского консула, у которого провели целый вечер. Он давно живет здесь, торгует кожами и салом, и ему часто приходится вести дела с владельцами отдаленных эстанций. «При Росасе был, по крайней мере, порядок,» говорил он, «а вы не знаете этого народа, не имеющего никаких нравственных начал!» Характер Росаса воспитался обстоятельствами, и люди сделали его таким, потому что человеческие средства убеждения, исправительные меры, все это здесь недействительно! Чтобы понять здешний народ, надо забыть все ваши европейские взгляды. Возьмите здешние войны. В нынешнем году Уркиса осаждал Буэнос-Айрес; мы с ним приятели. Живя в осажденном им городе, я часто ездил к нему в лагерь, вел там свои дела открыто и, конечно, отлично вел их. Мяса у нас не было, вот и возьмешь с собою (продолжал он уже в анекдотическом духе) несколько бутылок вина и не даешь откупорить до тех пор, пока не позволят тебе первому отрезать от висящего среди палатки зажаренного мяса; a то, не успеешь отвернуться, как ничего не останется. A я уж это знаю, ножом откромсаю себе порядочный кус, так что Уркиса рассмеется и скажет: «вот молодец! это по-нашему, видно, что знаком с гаучами!» После этого я уж и даю им вино и, прокутив весь вечер, возвращаюсь домой. A самая война как идет? — кто из генералов терпеливее, тот и победитель. Надоест кому стоять, и кто первый уйдет, тот проигрывает сражение. Вот теперешний президент Митре: как он славно улепетнул, потерял почти всю кавалерию в сражении с индейцами, a также считался победителем!

Наш хозяин, долго живя здесь, действительно приобрел кое-что из манер гауча, и речь его, отрывочная и пересыпанная удалыми выражениями, была очень оживлена и интересна. Он даже раз увлекся до того, что, рассказывая о нападениях индейцев, свистал, подражая летящим стрелам, и в жару рассказа какая-то особенно гикал, почувствовав себя совершенным индейцем.

Мы возвращались в Монтевидео на пароходе Constitution; пароход этот переделан из купеческого парусного судна, вследствие чего он очень некрасив и неудобен. Сколько комфортабелен и приличен был Montevideo как стенами, так и публикой, столько Constitution был не комфортабелен, и публика его, вероятно, была та самая, которую мы видели в театре, когда там был президент. Я даже как будто узнавал некоторых. Только капитан парохода своею предупредительностью и удивительно ласковым вниманием сглаживал общие угловатости и неудобства. Тут царствовал какой-то патриархальный тон. За обедом капитан, словно отец семейства, сел на главное место и начал раздавать кушанье, припасая самые вкусные куски для избранных. Избранными были, к счастью, мы, и я внутренне жалел сидящих далее, до которых доходили косточки в остатки. Нам откупоривалась особенная бутылка вина, что видимо оскорбляло одного очень морщинистого старичка, с сатирическим, едким выражением лица, которое бывает у злых и старых профессоров-экзаменаторов; он даже несколько раз пытался завести мирные переговоры, но мы важно отмалчивались, не желая сойти с пьедестала нашего временного величия. Видя, что все усилия его тщетны, он напал на своего соседа, какого-то рябого, с редкою бородой и свиными глазками, господина и так раскричался на него, что закашлялся, покраснел и долго злобно потрясал головой! Подали шампанского; его достало и старичку; это так его обрадовало и так ему польстило, что он из злого превратился в веселого старого кутилу.

Когда я забрался в койку, находившуюся около дамской каюты, так что все пассажиры проходили мимо меня я еще больше возненавидел старичка, который, с своей стороны, видимо желал мне наделать всевозможных неприятностей. Койка была похожа на гроб, повернуться было трудно; a старичок расположился около меня рассказывать какой-то даме что-то такое, что повело к нескончаемым пояснениям, упрекам, уверениям, и все эти речи, произносимые сиплым, разбитым голосом, с кашлем и одышкой, продолжались далеко заполночь. Это было похоже на пытку, и горько я раскаивался, что не заискал у старичка во время обеда: я бы мог деликатно напомнить ему. что время спать, a теперь я не мог сделать этого, обидев его своим невниманием во время обеда: я пожинал плоды своей гордости…

В Монтевидео мы прожили еще две недели. Познакомившись во многих домах, мы несколько присмотрелись и к обществу. Во всяком доме было почему-то много девиц, и молодых, и старых. Детей не впускали в гостиную, и дочки входили только тогда уже, когда являлась маменька. Про маменек можно было сказать, что они были когда-то красавицами, и что в них в сильной степени развито стремление собирать вокруг себя молодых людей, давая, однако, при этом разные мудрые наставления дочкам. Девушка смело идет навстречу желающему проводить с нею время; в сентиментальных: и разговорах она будет разыгрывать роль Инессы, говорить о любви, вышивать на память закладки; с ним, одним танцевать, открыто показывать, кем занята, и при этом останется такою же целомудренною, как и наша; девица, пугающаяся одного смелого взгляда и самого далекого намека. Девицы здешние очень живы, сильно жестикулируют, хватают за руки, глазами делают телеграфические знаки, которые приводят одних в отчаяние, других возносят на седьмое небо; говорят громко, конфеты едят без совести, пьют вино и все-таки остаются милыми, a главное хорошенькими. Если есть на вечере танцы, то на подносе, полном конфет, воткнут флаг той нации, которая в настоящем случае фигурирует. Кто попроворнее, тот завладевает этим флагом и передает его или своей царице, или царице бала. Из-за флага бывают даже сцены, a так как испанская барышня за словом в карман не пойдет, то сцены бывают шумные. Половина конфет бывает непременно с хлопушками, так что do всем углам раздается трескотня, и этими хлопушками бомбардируют девиц, которые иногда сдаются вслед за бомбардировкой, не дожидаясь и штурма; всяко бывает! На домашних вечерах играют в колечко, передают друг другу зажженную бумагу, короче сказать, делают все то, что происходит в семействе какого-нибудь Сквозника-Дмухановского, когда у него соберутся дочери судьи, и Земляники, и Добчинские с Бобчинскими.

На этих вечерах мы проводили время очень весело. Женская прислуга смотрела в двери и потом разносила угощения; тоже ситцевое, неловко сшитое платье на служанке, но только, вместо белого лица и прически, намазанной маслом, перед нами были черные, лоснящиеся физиономии негритянок, с выражением доброго, ласкового котенка, с шершавою, войлокообразной подушкой на голове вместо волос. Мне очень хотелось сойтись поближе с одною служанкой, после того как один раз, стоя у двери и любуясь на летавшие мимо меня пары полькирующих, я вдруг почувствовал, что кто-то меня гладит по спине тихо, ровно, вкрадчиво; оборачиваюсь — негритянка! Она засмеялась, показала мне язык и закрылась рукавом. С тех пор, мы сделались приятелями. Vous faites la cour à ma negresse, иронически-добродушно говорил мне хозяин, между прочим забравший себе почему-то в голову, что я великий знаток в винах и не прочь выпить; в силу этого он отзывал меня регулярно каждые пять минут чего-нибудь отведать, или рейнвейну, или какого-то допотопного хересу. Налив с осторожностью две рюмки, становились мы друг против друга, отпивали по глотку и, давая губам вид оника, втягивали в себя и тихо выпускали воздух; этому маневру он меня выучил, для вернейшей оценки достоинства вина.

«Faites commeça: фу!..» повторял он: encore une fois: фу!.. «Excellent! Excellent! фу!..» повторял я за ним, стараясь не засмеяться. Вино у него, действительно, было превосходное.

Перед нашим уходом из Монтевидео меня перевели на корвет Новик. Клипер Пластун, на котором мы обошли почти весь свет, оставил я только-что приподнявшимся с одра болезни, после килевки, в ожидании принятия вынутых котлов. После тесноты клипера, корвет показался мне Грет-Истерном: так было на нем просторно, свободно, комфортабельно. Еще яснее увидел я эту разницу, когда пришлось вытерпеть четырехдневный памперо. На корвете, во время самых сильных порывов и ударов воли, можно было гулять по сухой палубе и любоваться на бушующее море, как из окна городской квартиры; на клипере же пришлось бы дня четыре просидеть закупоренными, время от времени получать на голову холодные души морской воды, проникавшей даже сквозь законопаченные люки, и дышать спертым воздухом с примесью трюмного запаха. Если, желая освежить разболевшуюся голову, я выходил наверх, то на палубе был тот же океан; по ней катились волны, обдавая вас брызгами и грозя унести с собою… Однако, не заключайте из этого, что клипер не оставил во мне других воспоминаний, кроме как о подобных неприятностях и неудобствах; напротив, много хороших и светлых дней провел я на клипере; память о нем будет для меня отрадой надолго, и легкий контур грациозного судна часто будет мелькать передо мною среди ясных и темных картин в воспоминаниях о нашем далеком плавании. На нем я познакомился с морем, ему я верил больше, нежели другому судну, не смотря на его легкий и изменчивый характер; с ним, как с капризною женщиною, бывало, бьются и хлопочут наши моряки, то одевая его красивыми парусами, то подбирая их в разнообразные складки; и вот, вытянется и развернется бывало наша красавица и летит птичкою тринадцатью узлами плавного и покойного хода, доказывая свои права на звание самого быстрого морского судна. Низкий на воде, длинный, с высоким рангоутом, с большими, красивыми, угловатыми парусами, ныряя в волнах, и быстро и легко всплывая на них, клипер, конечно, представляет одно из красивейших созданий кораблестроительного искусства. Как влюбленный муж забывает и прощает капризы жены, когда видит ее в хорошем расположении духа, так и мы прощали все нашему клиперу, и уже из одного этого сравнения можно заключить, что первые мои впечатления на корвете не набрасывали тени на клипер. Если продолжать метафору, то корвет пришлось бы сравнить с женою положительною, толковою, с характером ровным и неизменным: она и дом ведет аккуратно, и в свете бывает, где держит себя прилично и с тактом; платья свои она не часто меняет, как и корвет свои паруса; между тем как клипер то одно примерит, то другое и никак не может остановиться на чем-нибудь одном.

Мы вышли из Монтевидео, 8 мая, рано утром, вместе с корветом Рында, на котором развевался брейд-вымпел отрядного начальника. Я еще спал, когда начали сниматься с якоря; меня разбудил неприятный, незнакомый звук, как будто из-под подушки вынимали что-то железное, тяжелое и гремящее; в просонках я не догадался, в чем дело. но, наконец, понял, что канатные ящики, в которые укладываются поднятые с якорем железные цепи, находились около моей каюты. Это укладывание продолжалось часа два; я вспоминал с сожалением клипер, на котором сон мой ни разу на бывал прерываем подобными дисгармоническими звуками. К этим звукам присоединились еще два фальшивые голоса металлических помп и, наконец, частые разговоры проходивших мимо матросов; от всего этого мы были удалены на клипере, вследствие особенного расположения кают.

Скоро мы вышли из Ла-Платы, имея попутный ветер, и стали направляться к югу, чтобы спуститься в более низкие широты. Там мы надеялись получить свежий W ветер, который донес бы нас до параллели св. Елены. куда мы имели намерение идти. На четвертый день засвежело; качка корвета показалась мне беспокойнее, нежели на клипере, может быть с непривычки; за то ни малейшей брызги не было наверху; в кают-компании светло, и я не только мог читать, но преспокойно писал. Шторм, продолжавшийся сутки, совершенно изменил наш маршрут: треснула передняя мачта, a с таким повреждением дальше идти было опасно. Стихнувшие бури дала нам возможность укутать и забинтовать больную, наложив на нее бесчисленное множество шкал и найтовов. Решено было идти на Екатерину, a если и там не найдем средства к скорому исправлению, то в Рио-де-Жанейро, a оттуда в Бахию; Рында же пошел прежним путем на Елену. Таким образом, мы разлучились со всем нашим отрядом до свидания уже в Европе; клипер оставили мы в Монтевидео и раскланивались теперь с Рындою, которому на прощание салютовали. Погода стихала, как будто нарочно для того, чтобы дать нам время проститься, a к вечеру задул снова шторм, попутный для Рынды и противный для нас; он продолжался четверо суток: это был настоящий памперо! Сломанная мачта была так упутана, что выдержала борьбу с страшным врагом. Я часто вспоминал клипер, смотря на подступавшие под самый борт волны и по привычке приготовляясь получить водяной удар, но волна не хватала выше борта; редко, редко брызнет и упадет под киль судна. А шторм был очень силен; белых гребешков на волнах не было; они не успевали образоваться, сдуваемые сильными порывами ветра, и бесчисленными белыми дорожками бороздили поверхность клокотавшего океана; брызги неслись вихрем над водою. Это же явление видели мы во время японских тайфунов и во время сильного шторма у мыса Доброй Надежды. За штормом последовало несколько тихих и светлых дней; легкий ветерок понемногу подвигал нас к Екатерине. 23 мая, с утра, увидели мы берег острова, который обогнули с восточной стороны, чтобы с севера войти в пролив, отделяющий Екатерину от материка Южной Америки. Остров представлял несколько разделенных долинами возвышенностей, по которым росли леса; местами возвышения эти представляли скалистые и песчаные откосы, местами виднелись на них вырубленные поляны. Войдя в пролив, мы видели берега и острова, и материка; последний был так близко, что можно было ясно рассмотреть и домики, разбросанные по холмам, и деревья, и другие подробности картины. На небольшом скалистом острове, отделенном от материка узким проливом, была крепость Санта-Крус и близ неё рейд, на котором стояло несколько военных судов. Мы бросили якорь недалеко от крепости, не дойдя миль 12 до главного города Екатерины. За крепостью поднималась довольно высокая гора, покрытая лесом; у подошвы её море образовало несколько небольших бухт, с песчаными полосками; вблизи разбросано было несколько домиков, выглядывавших из-за густой зелени. По собранным сейчас же сведениям, оказалось, что починка мачты здесь хотя и возможна, но сопряжена с большими затруднениями; надобно самим вырубать дерево, тащить его с гор, обделывать и пр., тогда как в Рио-Жанейро можно найти уже готовое дерево и всевозможные пособия. Времени терять было нечего; часа через три мы снялись с якоря, успев, однако, побывать на американском берегу. Оставив вправе островок с крепостью, мы высадились в небольшой бухте, выскочив на твердый песок; тут же начинался лес, расчищенный для нескольких домиков, из окон которых смотрели грязные дети и какие-то безличные фигуры. Близ домиков росли зеленые агавы, a не синие, как в Монтевидео и на Капе; около них олеандры и какие-то кусты с красными листьями. Тропинка вела на холм, выступавший мысом в море и отделявший эту бухточку от другой; лес заглушал тропинку, теснясь к ней деревьями, перепутанными лианами. Местами. в чаще, виднелась хижина, окруженная апельсинными деревьями или капустною пальмою, которую мы видели здесь в первый раз; она отличается от других пальм, утолщенным в середине стволом. Обогнув другую бухту, тропинка снова поползла на холм, по каменьям, и в одном месте совсем исчезла у полуразвалившегося домика, где мы едва отыскали ее у самой стенки, над обрывом. С трудом пробравшись через это место, мы увидели кругом себя кофейные деревья, ягоды которых уже созрели и краснели в зелени листьев, как наши вишни. Было жарко, a апельсины заманчиво золотились на темнолиственных, блистающих деревьях. Отыскивать хозяина было бы трудно да и не зачем: он вероятно, не принял бы за вора того, кто бы взлез на апельсинное дерево и стал рвать плоды. Вследствие этих соображений, один из нас полез на дерево и набросал нам оттуда спелых, сочных и сладких плодов; но с высоты того же дерева он увидел шлюпочный флаг, поднятый на брам-стеньги нашего корвета, флаг, требовавший нас на корвет. A мы отошли от шлюпки далеко, и надобно было почти бегом переходить несколько гор, по камням, чаще леса и по песку. Было тепло, что мы очень чувствовали, придя к шлюпке, на которой и отвалили немедленно.