Чтение онлайн

Эта прогулка в тропическом лесу, в промежутке разных морских сцен, показалась нам каким-то сном, картиной, нарисованной воображением, и мы долго спустя вспоминали эту двухчасовую стоянку, промелькнувшую так фантастически. Туземцы приехали к нам на шлюпках, выдолбленных из стволов огромных дерев, и навезли апельсинов, бананов и даже индеек.

Таким образом, мы видели очень мало остров Екатерины, хотя и много слышали о нем; только, выходя из пролива, могли мы снова пересчитать мысы его и возвышенности, но наступившая темнота лишила нас и этого удовольствия… А остров Екатерины стоит, чтобы побывать на нем. Растительность его до того разнообразна, что один из его жителей представил на лондонскую выставку 300 родов различных дерев, годных для красивых поделок. Почти весь строевой лес Бразилия получает с Екатерины. В чаще дебрей этого острова живут макаки и попугаи; климат его очень здоров, неслышно ни о каких болезнях. Главный город его служит местом отдохновения для китобоев; жителей около тридцати тысяч.

Живущие на американском берегу бразильцы также наслаждаются всеми благами превосходного климата, чудною природой и роскошью её произведений. Временами только нападают на них индейцы и опустошают их колонии.

Переход до Рио-Жанейро можно было назвать в полной смысле тихим. 29 мая, после обеда. увидели мы заметные точки берега, гору Карковадо и Сахарную Голову. Ломанная линия гор была очень разнообразна и обещала много для ближайшего рассмотрения. Едва стало темнеть, как блеснул маяк на острове; над ним зажглась какая-то звезда, и такая светлая, что когда на нее нашло небольшое облако, то она осветила его сзади, как молодая луна; облако пролетело, и звезда отбросила от себя яркую, длинную полосу на темной воде. Огонь маяка то уменьшался до точки, то расширялся, то краснел, массы гор темными тенями едва рисовались во мраке. Вот маяк остался за нами, a мы идем между Сахарною Головой, правильным конусом возвышающейся у входа в город, и крепостью Санта-Крус, едва белеющейся на темных скалах. Наконец, по берегам обширной бухты заблестели тысячи огоньков, точно иллюминация в большой праздник; огоньки правильными нитями тянулись горизонтально, обозначая собою улицы и набережную, шли кверху, осыпали светлыми блестками возвышения, скрывались в отдалении, опять виднелись на высоте, суживались, широко рассыпались и ярко играли на темном фоне гор, долин и холмов. Казалось, по этим огонькам можно было нарисовать весь город; особенно красиво расположились они по округлости одного холма, казавшегося во мраке подушкою с натыканными в нее бриллиантовыми «булавками»; между ними был один огонек зеленый, a другой красный, как рубин.

Скоро мы стали на якорь и долго еще любовались оригинальною картиной города. Мы готовы были сожалеть, что не могли сейчас же уйти с рейда, чтоб унести с собою неповрежденным представление этой волшебной картины…

На другой день мы увидали, что бухта Рио-Жанейро еще лучше при солнечном освещении, что ей нечего укутывать себя мраком ночи, как сомнительной красавице в капюшон, вводящий в искушение легковерных.

Днем картины, явившиеся перед нами, были блистательны, и описать их очень трудно. Бухта, или скорее залив углублялся более чем на двенадцать миль в материк, так что отдаленные берега его едва виднелись; только в ясный день рисовался на противоположной стороне хребет гор, с остроконечными вершинами. Бухта усеяна множеством островов и небольших заливов, и видимых, и скрытых между холмообразными вершинами. Бухта суживается у входа, где конусообразный пик, называемый Сахарною Головой, выдвинулся вперед, как бы желая сблизиться с лежащею на противоположном берегу крепостью, белые стены которой обнимают несколько гранитных выступов. Тотчас за входом в бухту, оба берега широко отступают друг от друга, образуя множество бухт и мысов и представляя совершенно различную местность. Город Сан-Себастьян, или Рио-Жанейро, расположился на левом берегу, возвышения и неровности которого начинаются с Сахарной Головы. бесчисленное множество домов, церквей и разных строений тесно занимают холмы, долины, узкие проходы и пестреют в самом картинном беспорядке по ближним и отдаленным холмам; подробности картины, благодаря здешнему воздуху и солнцу, не пропадают даже в синеве отдаления. Желтеющие и белеющие стены домов, с черными пятнами окон, колокольни, купола церквей, заборы, крыша, ставни, балконы, все это перемешивается с зеленью садов, которая или густою массой охватывает холм, или продолговатыми гирляндами спускается среди песчаных осыпей к долине; среди масс густой зелени в в пестроте здании, красуются отдельные деревья или небольшие группы пальм и бананов. Над этою неровною и разнообразною местностью возвышается гора, оканчивающаяся пиком Карковадо, с остатками какого-то строения на самой вершине, и протянувшаяся далее огромным кряжем, который весь покрыт непрерывающимся лесом. Эта гора своею громадой не давила первого плана холмистой местности и не исчезала вдали туманным облаком на горизонте; она отстояла именно на столько, чтобы срыть все подробности своих выступов и ущелий и вместе занимать собою главный план картины. Иногда, как солнце заходило на чистом небе, какой-то золотистый туман покрывал эти горы, падал на долины, на холмы и на бесчисленные домики, которые усеяли зеленые отлогости, или сплотились в одну массу в долинах и углублениях.

Противоположный берег состоит из множества холмов, поросших зеленью, с городками и местечками, расположенными у их подошвы и вдоль берегов, образуемых капризною линией бухт; холмы, красовавшиеся вблизи всеми подробностями садов, гранитных уступов, дерев и поселений, но мере удаления, являлись то облитые золотом солнца, то подернутые синевою дали.

Глубина залива терялась в отдалении, острова уходили и тонули в прозрачном тумане, хребты гор громоздились одни над другими, представляясь полу-воздушными массами; казалось, грубая материя исчезала, линии сглаживались. и осязаемый мир переступал границу вещественного.

Близ города несколько островов заняты укреплениями и адмиралтейством; между ними рейд со множеством судов, снасти и мачты которых мешаются с колокольнями и высокими домами набережной.

Мы стали довольно далеко от пристани и имели довольно времени насмотреться на представлявшийся ландшафт. Пристань деревянная. старая; на ней толпа негров в толстых рубашках и панталонах, и множество тех фигур, которые обыкновенно толкаются на пристанях. Дома, выходящие на набережную, высоки, почти все с черепичными крышами, со множеством оков и вывесок; но нельзя не заметит, что и пристань, и дома носят на себе печать какой-то ветхости. Трудно решить, выкрашен ли угловой дом, в котором находится гостиница фару, красною краской, или он выстроен из какого-то красного материала. За углами его находится огромная, неправильная площадь, с дворцом, с двумя церквями, с магазинами, рынком и фонтаном, стоящим посредине в виде обелиска. К площади примыкают узкие улицы с высокими домами и с спертым воздухом, следствием тесноты и сырого, но жаркого климата. Дома представляют довольно страшный вид своею пестротой: часто нижний этаж выкрашен одним цветом, a верхний другим; иногда пространство между двух окон покрыто одной краской, a следующий простенок другою: такое же разнообразие и в карнизах, и на фризах, и в украшениях окон. Иногда на фасаде совершенно простого дома являются два-три окна, затейливо украшенные колонками, расписанные с гирляндами и с другими хитростями. При этом бесчисленное множество балконов, тоже с совершенным отсутствием симметрии. У окон зеленые ставни, маркизы, и опять не везде, но местами, по вкусу каждого. Крыши домов большею частью черепичные, с острым верхом; глухие боковые стены тоже крыты черепицей. Вся эта пестрота, вместе с затейливыми вывесками, делает узкую и грязную улицу довольно живописною. Церкви же, с небольшими вариациями, выстроены все но одному образцу. С боков треугольного фронтона поднимаются две четырехугольные колокольни, с мавританскими куполами; множество лепных арабесок по углам, вокруг дверей, окон и везде, где только можно что-нибудь налепить. Внутри, тоже лепная и резная работа, множество цветов, материй, безвкусно висящих наверху, иного свеч на высоких этажерках, и небольшие фигуры святых, совершенно одетые и скрывающиеся в нишах. Примыкающий к площади рынок состоит из четырехугольного каменного здания с выходами на четыре стороны; вдоль стен расположены лавки со всевозможною живностью, с рыбой, попугаями, золотыми свинками, различною птицей, посудой и пр. Центр рынка занимают продавцы фруктов и зелени, группируясь вокруг бьющего посредине фонтана. За лотками, заваленными апельсинами, бананами и танжеринами, сидели большею частью негритянки в своих живописных костюмах; у многих были метки на щеках, в виде трех продольных разрезов. Некоторые были очень привлекательны своею оригинальною красотой, с большими тюрбанами на головах, с голыми, полными руками, украшенными браслетами и кольцами, с большими платками, которые красиво драпируются вокруг их стройного стана. Большая часть их смотрели теми добрыми глазами, которые можно встретить только у негров. Ho у некоторых был и очень суровый взгляд, который, вместе с тюрбаном на голове и яркими цветами костюма, придавал им вид чернолицых Бобелин. Многие из них совершали здесь же, на площади, свой туалет; одна из негритянок расчесывала другой голову, и я долго смотрел на эту трудную работу; войлокообразная куафюра не легко поддавалась гребню! Большая часть торговок сидели под большими белыми зонтиками и под парусинными навесами, устроенными от лавок; прозрачная тень этих навесов, пестрота костюмов, фонтан, журчащий посредине, и множество фруктов и зелени, — все это придавало рынку какой-то восточный вид.

He желая ходить долго по солнцу, мы взяли на площади желтую коляску, запряженную двумя мулами, и сказали чернобородому бразильцу, чтобы вез нас в ботанический сад, к которому надо было ехать через Ботофого, то есть почти через весь город. Миновав несколько узких улиц, на перекрестках которых строились какие-то подмостки, мы выехали к самому рейду, блеснувшему перед нами гладью своих спокойных вод, в которых картинно отражались гранитные скалы и тесно застроенные берега. Проехали большое здание с серебряным куполом, в котором мы узнали Мизерикордию, огромный и превосходный госпиталь; потом опять углубились в улицы, полные лавок, движения, суеты, духоты и смрада. Наконец, начали показываться загородные дома, с красивыми садами и решетками: воздух стал чище, но нас очень неприятно поражало страшное безвкусие, являвшееся повсюду, где только заметна была рука человека. наперекор величественной и роскошной природе. To являлся пёред глазами дом, в виде нашей старинной изразцовой печки, весь выкрашенный голубыми и белыми квадратиками, то целая галерея алебастровых статуэток наполняла небольшой цветник с китайскими понятиями о садоводстве; домик в три окна ставил себе на крышу вазы с какими-то вениками; фарнезский Геркулес, с отбитою рукою, выглядывал из-за ворот, на столбах которых лежали голубые львы; три грации мокли у фонтана, на котором бесхвостый Тритон лил из раковины воду; из муз сделали целую аллею, заключив ее двумя высокими обелисками, основание которых утверждено на четырех шарах. Почти каждый дом и каждая улица, до самого Ботофого, как будто желали превзойти друг друга отсутствием всякого вкуса. И это в виду такой местности, среди такой природы!.. Где же её влияние на человека!?.. Какую чудную декорацию составляли горы и холмы, возвышавшиеся над донами; сколько разнообразия и зелени, капризно убравшей уступы и неровности утесов! Как величествен вид Карковадо, выказывающего свою остроконечную верхушку, когда близлежащие холмы раздвинутся живописною долиной! Над домами с нелепыми украшениями возвышаются живописные утесы, то покрытые зеленью и увенчанные густою рощею. то выступающие голыми обрывами, которые испещрены следами избороздивших их потоков. Но вот перед нами неподвижное, мертвое озеро; со всех сторон обставили его разнообразные гранитные скалы, убранные по округлостям кудрявою зеленью; конус Сахарной Головы возвышается над деревьями, рисуясь своею оригинальною фигурою; только одна темная трещина нарушает однообразие его гранита. Вдоль берега, полукругом, расположились между красивою зеленью дома и местечки; за ними тянутся холмы, покрытые лесами; далее пик Карковадо, и опять леса, поднимающиеся до самой вершин гор, идущих в даль. В Это Ботофого, говорит, полуобращаясь к нам, бразилец; — кучер, останавливая своих мулов. Вид действительно был превосходный, и если бы Ботофого был в Греции или в Италии, сколько бы стихов написано было в похвалу его! В стороне от местечка виднелось большое белое строение; это был дом сумасшедших. Дорога, обогнув бухту Ботофого, похожую на озеро, шла в горы, и пройдя два, три ущелья, вилась уже по берегу действительного озера, которое показалось нам бухтой, потому что дальний его берег был низок и едва-едва виднелся над водою. Ta же роскошная и причудливая природа из гор, лесов и исполинских камней, составила красивую рамку для этого озера. В долине, примыкающей к озеру, находится ботанический сад, который начинается великолепною пальмовою аллеей. Белые и ровные стволы их, украшенные зеленолиственными капителями, точно колонны египетского дворца или храма, находились в равных друг от друга расстояниях и исчезали в дальней перспективе. С каждой стороны было по 50 дерев, и все были одинаковой толщины и равного роста; по кольцам стволов можно было насчитать им больше ста лет; толщиною они были больше, нежели в обхват; капавший из надрезов сок засыхал красными пятнами, что придавало стволу вид кирпичного столба, обмазанного известкою, уже опавшею. Ствол несколько утончался наверху и переходил в отдельные листья, наслоенные друг на друге; уже из этих листьев, перегнувшись на две стороны, зеленою короной висели большие перистые листья. Эта пальма привезена сюда из Африки, и ее называют здесь императорскою пальмой, и саду соединена, кажется, вся тропическая растительность. Около небольшого пруда, отдельными кустами, растет грациозный бамбук, с своею легкою зеленью, качающийся при небольшом ветерке; по куртинам по сажены чай, коричневое дерево и гвоздика; два или три хлебные дерева, небольшого роста, мешают свою блестящую зелень с тамариндами и акациями. Несколько колибри порхали с одного куста на другой… Человек с живым воображением подумал бы, что зашел в земной рай. Около сада был небольшой трактирец, где мы спросили позавтракать. На беду нашу, хозяйка оказалась француженкой с претензиями на вкус и знание в живописи. Вместо того, чтобы поспешить удовлетворением наших законных требований, она пустилась в рассуждения о Буше, a главное о том, что у неё, во Франции, есть две оригинальные картины Буше, и что за них давали ей 100,000 Франков, но она не решилась расстаться с ними, потому что они des tableaux de famille.

Назад мы ехали довольно печально; мулы несколько раз останавливались, и кучер часто соскакивал с козел, подтягивал упряжь и, обманув кратковременным отдыхом скотов своих, снова садился, гикал и порядочно стегал их бичом. Едва добрались до города. Было уже не так жарко, и мы пошли ходить по улицам. Прошли знаменитую улицу Ouvidor, блистающую Французскими магазинами, в которых мы видели много цветов, сделанных из перьев колибри и других птиц. Ходили и по узким улицам, где атмосфера была так тяжела; но нигде почти вовсе не было видно женщин, a те, которые нам встречались, лучше бы сделали, если бы не показывались вовсе. Чаще всего попадаются негры, у которых в лицах большое разнообразие. Все они обыкновенно несут что-нибудь на голове, идя кадансированным шагом и всегда что-то бормоча сквозь зубы. К вечеру много негров попадалось с кадками на головах, и улицы стали невыносимы… Старческие лица негров отличаются слиянием добродушие с веселостью. Попробуйте посмотреть на негра и немного улыбнуться, — каким добродушным смехом ответит он, замотав своею шершавою головой и выказывая свои зубы в неизмеримом рте! На улице попадаются часто мулаты различных степеней, от негритянской физиономии до бронзового красивого лица, выжженного и высушенного тропическим солнцем. Вместе с переменою в чертах, и самый костюм становится постепенно более европейским. Девушка еще кофейного цвета и с вьющимися волосами уже носит кринолин, тюлевые и рюшевые воротнички, легкие шляпки; a молодой мулат с тросточкой и в круглой шляпе щеголяет не меньше какого-нибудь commis Французского магазина. Встречая кровную негритянку в её красивом костюме, я всегда смотрел ей на ноги: в башмаках ли она, потому что только свободная имеет право носить башмаки; вследствие этого, босоногие носят такие длинные юбки, что рассмотреть их ноги бывает довольно трудно; за то свободная негритянка, если ей бывает жарко, тяжело и неловко в башмаках, несет их в руках, чтоб ее не смешивали с невольницами… Бразильцы, так же как и жители Монтевидео и Буэнос-Айреса, особенного типа не имеют. He совсем чистый португальский тип в бразильском климате погрубел и почерствел от солнца и испарины и представляет теперь, почти без исключения, очень будничные, чтобы не сказать пошлые лица. Все подобные лица годятся на провинциальные сцены играть разбойников, погонщиков мулов, содержателей одиноких трактиров среди гористых дорог и т. п. Более образованные носят большие бороды, черный цвет которых набрасывает новую тень на худощавые морщинистые лица. Но с мужчинами еще помириться можно, женщины же положительно все дурны собой… Становится какая-то жалко смотреть на здешних женщин; подумаешь, будто наложена печать гнева Божия на всю страну! И хорошо, что их так мало видно на улице.

Под вечер мы зашли в монастырь бенедиктинцев старинное здание, стоящее на возвышении. К нему вела дорога различными извилинами, как-будто в укрепление; по обеим сторонам вокруг монастыря, по стенам расположены террасы с деревьями и цветами. Церковь была заперта, a встретивший нас монах, с бритою макушкой, указал пальцем на двор, куда мы и пошли, сняв предварительно шляпы. Двор был устлан плитами, на которых иссечены эпитафии лежащим под ними братьям; кругом двора шли крытые галереи. Поднявшись по лестнице, мы очутились в большом коридоре, идущем вокруг всего здания; по углам его были залы с дубовыми скамейками и с почерневшими от времени масляными картинами, на которых изображены были эпизоды из жизни каких-то почтенных монахов. Вдоль коридора расположены кельи, в которых помещались братья бенедиктинского ордена, отличающиеся большими животами и выбритыми макушками, как наши крестьяне Пензинской губернии. Из окна безмолвного монастыря, на город открывался одни из самых живописных видов Рио-Жанейро. Под ногами пестрели здания с своими черепичными крышами, нагроможденные друг подле друга дома (дворов в Рио нет), с церквями, гаванью и рейдом; все это множество камня и черепицы пропадало в долинах между зеленеющими красивыми холмами; горы, возвышаясь над городом, спускались лесами к долине, на встречу поднимавшимся к ним другим зданиям. Сахарная Голова одною своею верхушкой торчала из-за возвышения, на котором устроен телеграф. С моря шел пароход, и дым его мешался с дымом снующих но рейду маленьких пароходов, которые ходят в Сан-Доминго и Ботофого, каждые полчаса.

Садившееся солнце обливало золотистым туманом эту разнородную картину, стушевывая скалы и горы, крыши и колокольни. Нет слов, чтобы передать все нежные и бесчисленные переливы тонов и цветов, которые с такою гармонией были разлиты в представлявшейся картине. Когда стало темнеть, на каждом перекрестке мальчишки начали пускать ракеты, бросать бураки и разные петарды, которые разрывались под носом проходящих с невыносимою трескотней. Часто из окон летели на улицу начиненные порохом сюрпризы и рассыпались огненными фонтанами. Смрад становился ночью еще нестерпимее, потому что улицы наполнялись неграми с кадками на головах, которые заменяют в Рио помойные ямы. Сторонясь, чтобы пропустить одного, вы сталкиваетесь с другим, и, только благодаря ловкости и опытности негров, кадки эти не падали с их голов и не обливали проходящих.

Таковы впечатления наш первого дня, проведенного в Рио-Жанейро.

На другой день мы поехали в Тижуко.

Надо было перевалиться через хребет гор, поднимающихся близ города. Дорога дотянулась по ущелью в гору и, пройдя по возвышенной горном долине, спустилась в низменную, к берегу моря. Мы взяли верховых лошадей и более часа не могли выбраться из города и его предместий. По эту сторону города было тоже много загородных домов, испещренных изразцами, статуэтками и вазами. Видели издали дворец императора, Сан-Кристоф, в котором он живет в настоящее время, a в летние жары он удаляется со всем двором в Петрополис. Ехали вдоль конной железной дороги, которая шла до половины пути в Тижуко; по ней катились уродливые дилижансы, нагруженные огромным числом пассажиров. Деревья все больше и больше захватывали себе места, по мере удаления от города, то красуясь в садах, то скрывая какой-нибудь холм; наконец, совершенно завладев местностью, они затопляли своею разнообразною листвой и горы, и долины. С того места, где кончилась железная дорога, начались подъемы, устроенные, впрочем, очень искусно зигзагами, и с каждым поворотом открывался новый превосходный вид, главными элементами которого были две поднимавшиеся над нами горы, покрытые непроницаемым лесом, и расстилавшиеся под нами долины, с их холмами, городом и дальнею бухтою. Часто попадались одинокие домики, между которыми было несколько трактиров, о чем возвещали вывески, с намалеванными указательными пальцами, и видневшиеся в открытые окна сервированные столы. Иногда, у самых ног, являлись обрывы и пропасти, откуда слышался доносимый звучным эхом шум бегущих ручьев. Лошади наши были очень кротки, смирны и, вероятно, очень привычны к поездкам в Тижуко; особенно выказывали они свое близкое знакомство с трактирами, останавливаясь положительно перед каждым из них и с неохотой отходя от заманчивой калитки в дальнейший путь. Иногда какие-нибудь особенно грациозные картинки представлялись посреди общей живописной местности; но мы не останавливались, желая скорее увидать водопады Тижуко. Когда шум бегущих внизу ручьев особенно громко раздавался среди ущелья, внимание настраивалось, но водопадов еще не было видно, и только картины, провожавшие нас? становились все живописнее. Перевалившись через хребет, мы спустились в долину, образуемую другими горами; вдали виднелся широкий, гранитный уступ, по которому стекали вниз два или три ручья. Может быть, это и не был водопад Тижуко, a какой-нибудь другой, однако, мы не пропустили по дороге ни одного встречного, чтобы не спросить: это ли Тижуко? Для этого мы указывали пальцем вперед, кивали головой и придавали голосу вопросительное выражение, произнося: Тижуко? на что всякий указывал пальцем по тому же направлению в, утвердительно кивая головой проговаривал: Тижуко!.. По всем этим данным, виденный нами водопад надобно было принять за Тижуко. Воды в нем было мало, шуму большего падение его не производило, но за то близ него развертывалась такая грандиозная картина, что она не потеряла бы решительно ничего, если бы водопада вовсе не было. Горы, покрытые непроходимыми лесами, раздвинувшись в обе стороны, образовали паркообразную долину, среди которой блестело сталью тихое и гладкое озеро Тижуко, окаймленное изумрудною зеленью окружавших его садов и лесов. Местами, по холмам, виднелись плантации с белыми строениями, ярко рисовавшимися на темной зелени. Леса поднимались на горы, как бы желая перерасти их гранитные пики, и каждое дерево ясно рисовалось в чистом, прозрачном воздухе со всеми подробностями. Ущелья темнели зеленью; a вдали виднелось беспредельное море. Мы не жалели, что съездили на Тижуко. На возвратном пути заехали в один из трактиров, около которого была обширная кофейная плантация, и кофе высушивался на особенно устроенных каменных платформах. Трактир содержит англичанин, следовательно для обеда был назначен известный час, которого нужно было дожидаться; a мы проехали верст тридцать по горам и долинам, устали и проголодались порядочно. Чтобы сократить время, мы ходили на кухню, где негр-повар готовил очень усердно и подавал нам большие надежды на достоинство обеда; выходили пять раз на плантацию, хотели даже перевести часы, только это не удалось, по тому что какой-то желтоватый господин ходил по комнате а вероятно пожаловался бы хозяину. Когда оставалось не более четверти часа, мы сели за стол и расположились решительно; это произвело должное действие, нам подали обед пятью минутами раньше; на главном месте уселся тот самый желтый господин, которого мы боялись.

Проехав то место, откуда дорога начинает спускаться к долине Рио-Жанейро, мы увидели еще один из самых великолепных пейзажей. Бухта с своими островами сливалась вдали с небом; острова казались облаками, плававшими в золотистом тумане; красиво расположился город между холмами; живописно вилась дорога по ущельям, спускаясь под гору между деревьями и камнями и пропадая в ущелье. Все это было хорошо, но было бы обыкновенно без чудного освещения, которое разрисовывало так отчетливо все подробности ландшафта. Тут была холмы совершенно фиолетового цвета, другие как будто из чистого золота, и в этой золотой массе виднелась мягкая зелень дерев, грациозный контур какой-нибудь пальмовой роще. В доказательство того, что этот ландшафт действительно хорош, его можно найти в любой картинной лавке в Рио-Жанейро, к сожалению обезображенным до последней крайности.