Чтение онлайн

Розенберг критикует с полным основанием то, что Маркс и Энгельс переоценивали новые рынки (в Америке), и хочет дополнить идею известным: «Были другие, менее драматичные, источники для роста рынков, которыми незаконно пренебрегли: возрастание населения, рост международной торговли, рост городов, прогресс средств транспорта»(74).

Итак, в то время как Норт с одной стороны придает большой вес росту численности населения и основной интерес помещает на демографическую статистику, и с другой стороны также придает значение идее прав собственности, в частности, патентному праву, не разбирая при этом источники по истории права, то Розенберг также признает, с одной стороны рост численности населения как значительный фактор, с другой стороны, тем не менее, подчеркивая технологическую и общественную инновацию как важное явление для западной экономической динамики. Но за ним остается объяснение, кто или что освободило силы инновации. То, что «торговый класс» просто освободил цеха от политического и религиозного принуждения, чтобы тогда неповторимым образом экспериментировать с технологиями и способами организации, он утверждает, не приводя доказательства.

И для того, и для другого рынки и шансы прибыли (стимулы) являются решающими, поэтому и тот и другой внимательно смотрят, как изгнанные, на подъем и падение роста численности населения, которые, как они верят, позволяют рынкам возникать и расти. Этот способ мышления, тем не менее, полностью неисторичен и поэтому такая постановка проблемы не может стать справедливой. В особенности феномен роста численности населения может уверенно рассматриваться только как результат, но не как причина роста экономики. Рост численности населения не показал в Индии никаких позитивных результатов, и Советский Союз потерпел неудачу не из-за недостатка населения. Если хочется снова и снова объяснять решающий экономико-исторический места перелома не обязательно одним аспектом роста экономики, а другими аспектами тоже, то нужно делать решающий шаг в следующее измерение, а именно, учитывать общественное мышление, следовательно, внешний религиозный уклад (консенсус) мирового сообщества.

***

Итак, самой важной проблемой было бы нахождение собственных всемирно-внешне-религиозных корней гражданского общества. Прежде всего мы сомневаемся в том, что европейский феодализм уже нес в себе семя гражданского общества, как думает Розенберг, и что все остальные роли сыграла «восходящая буржуазию». Эта сторона вообще не учитывалась до сих пор, на нее пока не обращали внимание. Ведь согласно классической модели буржуазия прежде всего должна превозмочь сама себя, так как, члены цеха, конечно же, в конце концов, также являются буржуа. Итак, если восходящая буржуазия, преодолевала монополистический экономический порядок самой же буржуазии, организованной в гильдии и цеха, и, в конце концов, взорвала наручники монополистического экономического порядка, то тогда нужно будет выяснить, какая же часть буржуазии динамично сориентировалась в этом соревновании и какой же ее части коснулся монополизм.

***

Новая теория экономики, думающая исторически, как ее представляют Норт и Розенберг, является большим или меньшим дитем шестидесятых и семидесятых лет и пришла, в известной степени, слишком рано. По меньшей мере, на десятилетие. Она должна была работать еще с классической моделью, которая была создана генеалогической историографией немецкого историзма. Немецкий историзм конца XIX столетия видел в качестве собственных интересных факторов истории суперменов, которые содействовали большой (национальной) идее путем прорыва. Немецкий историзм, на который обращали внимание представители других стран, не был аполитичным и понимал историю прежде всего как национально-политическую задачу, основывающуюся на идентичности. История экономики и социального развития едва ли его интересовала. Тем не менее, представленная ими историческая концепция развития стала рабочей базой также для историков экономики.

В восьмидесятых годах нашего столетия в наше распоряжение поступили новые исторические сведения, которые имеют значение в том числе и для экономической теории и истории экономики. Этим важным камнем стал международный конгресс 'Faelschungen in Mittelalter' («Фальсификация в Средневековье»), который состоялся в 1986 в Мюнхене. Здесь было впервые зафиксировано во всей ясности, что очень большая часть прежде всего раннесредневековых документов (преимущественно документов собственности) была подделана в высоком и позднем Средневековье. В конечном счете, несущественно, подделано ли было только 25% или все же 40%, что на конгрессе и обсуждалось. Гораздо более важно, что впервые выдвигалось также такое мнение, что нужно рассматривать средневековую историографию собственно как литературу фиктивную. «Само по себе нельзя отличить произведение по написанной истории от литературного произведения, основанном на вымысле» [3] [3].

Из этого результирующую дезориентацию отчетливо сделал Хорст Фурманн, когда он вводил понятие «antizipatorischen (предвиденная, предвосхищенная, проницательная) фальсификация»: «Начиная с III столетия труды отцов церкви в большом числе будут находиться в пылу догматической борьбы, и .. последуют важные для церковной структуры фальсификации. Такие, как легенды Сильвестра, симманихианские фальсификации, и, наконец «Constitutum Constantini» [4] [4] («Конституция Константина»)(речь идет о Константине Великом (306-337), переводчик краем глаза читал об этом даже на страницах некоторых произведений русскоязычной исторической литературы—ВП)) и псевдоисторические фальсификации. Если характеризовать все эти документы, создание которых приходится на конец времени Каролингов, то они носят antizipatorischer (предвосхищенный) характер: они предшествуют более поздним настройкам и, соответственно, имеют успех только в то время, когда познается стабилизирующее значение» [5] [5].

Итак, центральные документы, которые вводились в оборот в позднем средневековье для засвидетельствования материальных и неимущественных претензий и которые сегодня оказываются фальшивыми, должны, тем не менее, происходить, из поздней античности и раннего средневековья. Это значит, что любезные, бескорыстные, но дальновидные монахи примерно за 500 лет до востребования документов должны были предвосхитить необходимость в них. Эта теорема, естественно, очень долго не продержится. Но эксперимент, который был поставлен, чтобы вообще полностью сконструировать до такой степени неправдоподобную идею, закрепляет тот факт, сколь серьезные сомнения испытывает из-за узости взгляда отчаявшееся немецкое исследование средневековья по традиционным моделям и догмам. Ведь просто очевидно, что модели будут изменяться только в рамках новых парадигм. Следовательно, возможно, что научные революции осуществятся не столь просто, как это описано Томасом Куном [6] [6].

Итак, в то время как, немецкое исследование средневековья, с одной стороны, всегда представляет больше доказательств, которые делают отчетливым необходимость новой модели, с другой стороны категорически отказывается, чтобы это дело развить. Что касается англосаксов, то те ведут себя более мужественно. Сюзан Рейнольдс представила недавно максимально интересную работу о легитимной сердцевине феодализма, ленной сущности: «Fiefs and Vassals» («Феодальное поместье и вассалы»), Oxford, 1994. Она пришла к заключению, что концепция ленной сущности (феода) находит распространение, самое раннее, с середины XII столетия. «Зеркало Саксонии», возможно, еще в XIII столетии использует понятие «beneficium» (от латинского beneficio—дар) вместо «feodum»; следовательно, раньше был «подарок» вместо «лена (Lehen)». Таким образом, правильно оперировать будут оперировать концепцией «сущности лена», во всяком случае, с ее точки зрения, только академически образованными юристами. Которых, однако, по ее мнению, в Европе вообще нет до XIV столетия. Рейнольдс приводит все аргументы очень осторожно, и она также отказывается, к сожалению, делать далеко идущие выводы из результатов. Однако после работы над литературой нам покажется очевидным, что идея сущности лена является новой идеей, учрежденной феодальным государством только в позднее средневековье. Следовательно, результаты Сюзан Рейнольдс могли бы интерпретироваться таким образом, что феодальные зависимости, которые формировались с раннего средневековья с неприкрытой силой, но без легитимирующей концепции, могли быть сведены к юридической концепции только в позднее средневековье.

Еще много вопросов раскрывает история средневекового права, и исследования в этом направлении должны быть усилены. Для немногих историков оказывается ясным то, что рядом должны стоять фактически четыре различные правовые традиции:

1. Так называемое Римское право.

Собственно восточноримским является византийское право. Оно должно уходить корнями к единственной полной рукописи кодекса Юстиниана [7] [7], которая якобы случайно была найдена при захвате Амальфиса и должна была перевезена в копии во 2-й половине XI столетия в Болонью.

2. Каноническое право.

Хотя, по сути, такое право является духовным, оно имело значительные мировые претензии. Оно должно было, согласно пониманию нескольких авторов, иметь силу якобы с второй половины XII столетия, но только в XVI столетии действительно полностью приобрело силу.

3. Зеркальное право, (Das Spiegel-Recht)

«Зеркала» Саксонии, Швабии, авторами которого считаются в средневековье императоры Карл и Фридрих. «Зеркало Саксонии» было написано в XIII столетии и было принято во всей Германии. Что говорит в пользу того, что оказывается, что в таком случае римское каноническое право к этому времени не было принято.

4. Кулачное право (Faustrecht)

Благородные господа регулировали правовые споры между собой до XV столетия с помощью неусложненного способа: кулачного права, которое было принято как Fehderecht (право самообороны и самосуда) и только в 1475 было запрещено императором Максимилианом [8] [8].

Экономическая теория должна позволять спрашивать себя, какая из этих юридических форм сопровождала рост рынков и наплыв технологических инноваций в средневековье. И она должна объяснить факт, что, кроме кулачного права, никакая из правовых традиций среднего средневековья не окидывает взглядом историю, которая достигает раннего средневековья. Итак, мы сталкиваемся с затруднительным положением: собственно, интересный период взлета раннесредневековой промышленной революции полностью остается темным. (Или, на политическом жаргоне 90-х: Кто давал «Подключенное финансирование» («подключение финансирования») запада)?