Чтение онлайн

Думается, что наличие в русском языке слов Дух, Сознание, Ум, Разум, Мышление — это признак того, что народ видел то, о чем спорят философы, как нечто цельное, но раскладывающееся, подобно матрешке, на ряд свойств, качеств или способностей. И он не только их видел, но и дал каждой из этих частей свое имя. В любом случае, взаимосвязь здесь, похоже, жесткая, и между этими понятиями существует взаимоподчинение, которое исключает свободное использование одного имени вместо другого.

Но зато именно эта жесткая взаимосвязь позволяет начать полноценное описание и исследование, потому что уже самой увязкой имен в определенную последовательность перед нами ставятся вопросы: что из чего исходит? В чем различия частей и какие задачи решает каждая часть? Ну и что же это такое все вместе?

Иными словами, это программа науки самопознания или лествица постижения себя.

Собственно русские попытки философствовать всегда начинаются с Сократа и самопознания. Так начинал еще в XVIII веке Сковорода. Так же освобождается от зависимости от западной философии и Василий Николаевич Карпов.

Каким-то странным образом увлечение сократической философией, а точнее, философией самопознания, не считается русским интеллигентом делом прогрессивным. Нести в Россию надо западно-европейское или еще более западное знание — американское. Самопознание, конечно, вроде как западное, но… Возможно, помехами сократическому самопознанию в России были две причины. Во-первых, прогресс требует гоняться за новым и непонятным русскому уму. Задача интеллигента — разгадывать западные загадки и так умнеть. Во-вторых, сократическая философия все-таки греческая, а из Греции мы заимствовали Христианство. Интеллигент со времен Белинского и Сеченова начинает бороться вместе с Наукой против греческого православия, ну а заодно и против всего греческого духовного влияния. А церковь наша в то время старалась прививать народу мысль о самопознании и даже издала всю литературу, посвященную ему.

Профессор Духовной академии Василий Николаевич Карпов (1798–1867) был столь же любим при жизни, сколь нелюбим стал русскими интеллигентами после смерти. Отблески этой нелюбви все еще скользят даже в «Очерке развития русской философии» Густава Шпета, изданном аж в 1922 году.

Шпет, рассказывая о Карпове, сначала пытается показать его зависимым от влияния кантианцев Круга и Рейнгольда, что не очень у него получается. Тогда он уедает Карпова его христианским духом, ставя в заслугу заимствования:

«…духу него тот же, что и у других представителей духовно-академической философии. Он оказался лишь способнее — и для нас это был большой шаг вперед — к усвоению европейских научных методов изложения на место отечественной «церковно-славянской» вязи и иудейской схоластики» (Шпет, Очерк, с. 174).

Шпет был знающий философ и, наверное, знал, о чем говорил. Однако манифест интеллигентского служения Прогрессу Запада в Россию, заявленный им здесь, делает все его высказывание сомнительным и подозрительным. Ясно для меня одно — Карпов не нравился философам-интеллигентам, потому что не служил их хозяину. А это значит, что его философия совсем иная, чем у философов конца Метафизики.

Иная она, как я уже сказал, тем, что начинается с утверждения главной задачей философии самопознания. Хорош Карпов и тем, что если читать его самого, забывая об эрудиции, то попадаешь в спокойное и очень последовательное рассуждение о том, что такое философия, как она вырастает из любви к мудрости, а значит, что должна изучать и в какой последовательности. Это настолько свое, настолько последовательно развернутое из простых и естественных предпосылок, что обвинения Карпова в заимствованиях выглядят кощунственно.

Однажды его увлекла мысль стать философом. И он, как и все студенты, стал учиться. Но, выучившись, философы либо слепо гонятся за образцами «правильного философствования», либо задумываются о том, какое дело они избрали. Карпов был тем редким философом, который задумался, а задумавшись, принял как неизбежность исходное условие своего существования: по детскому выбору он уже стал философом. Как жить дальше?!

И он выводит собственное представление о философии из собственного разума, а не из представлений Запада. Конечно, при этом он поминает тех философов, которые размышляют на близкие ему темы. Таких философов на Западе было больше, но никакой зависимости от них у Карпова не чувствуется. Он с чем-то соглашается, что-то отвергает. Говорить о влиянии на него кого-то из кантианцев из-за того, что он пользуется их работами и обсуждает их мысли, можно не больше, чем о влиянии на меня Шпета, которого я тоже поминаю.

Скорее, можно сказать, что Карпов пытался решать те задачи, к которым привело его последовательное философское рассуждение. И когда это рассуждение говорило о тех же понятиях, что исследовали другие философы, Карпов сличал свои мысли с их мыслями. Иногда запутывался в этих рассуждениях и был не в силах решить получившуюся задачу, как и другие философы того времени. Впрочем, если говорить о его понимании сознания, то он путается в нем не больше, чем философы любых времен.

Как бы там ни было, но Карпов во «Введении в философию» написанном еще в 1840 году, насколько это знаю я, делает первую в русской философии самостоятельную попытку дать описание явлению, называющемуся «сознание». Поскольку по Карпову так или иначе учились все русские философы XIX века, то я предполагаю, что в своих размышлениях о сознании они отталкивались от этого карповского понимания. Поэтому я постараюсь передать его мысли как можно полнее, несмотря на то, что как раз в отношении сознания Карпов не очень внятен.

Тем не менее, надо отметить, что подходит он к необходимости говорить о сознании, как всегда, очень строго выстроив ряд последовательных рассуждений, и сознание с необходимостью оказывается предметом его рассмотрения. Собственно говоря, Карпов не собирается говорить о сознании. Поставив вопросы о том, что является философией, ее предметом и методом, он с неизбежностью приходит к вопросу о том, что можно считать ее началом или основанием.

«Началом (principium) вообще называется такое основоположение, из которого последовательно вытекает и изъясняется все, заключающееся в сфере известного бытия. Или иначе: начало есть истина, от которой мыслящий субъект начинает ряд своих выводов и заключений о каком-нибудь предмете. <… >

Причина, почему известная истина разумеется в смысле основоположения, без сомнения зависит частично от субъекта мыслящего, частично от объекта мыслимого» (Карпов, Введение, с. 45–46).

Философия — это любовь к мудрости. Моя любовь. Значит, Я, то есть субъект, здесь бесспорно должен учитываться в первую очередь, как и мудрость, которую вслед за древними греческими философами Карпов понимает как стремление к знанию, то есть способность к познанию и использованию знаний. Перебрав множество возможных вариантов, он приходит к выводу:

«Но между тем как ни чувство, ни постулаты закона, ни идея Бога не могут быть положены в основание философии, все признаки субъективного ее начала очевидно приличествуют сознанию.

Сознание, понимаемое в смысле теоретическом и нравственном (совесть), по всей справедливости может быть названо первою истиною, потому что все входящее в сферу человеческой жизни и являющееся в ней, как наше, делается таким единственно под условием сознания. Как бы деятельность ни производилась в нашем существе, под какими бы видами ни открывалась бы нам наша природа, эти виды и эта деятельность известны нам постольку, поскольку мы сознаем их» (Там же, с. 54).

Я просто приведу целиком дальнейшее рассуждение Карпова, чтобы вы могли составить себе собственное представление. Еще раз повторю, на первый взгляд оно выглядит не всегда внятным, словно Карпов захлебывается от обилия чувств и мыслей. Но это все-таки 1840 год, это самое начало, и ему совершенно не на кого опереться в России. К немцам же Карпов очень осторожен и многие заявления кантианцев о сознании считает неосновательными.

«Самые внушения чувства и духа, когда они восходят в нас на высшую степень развития, непременно становятся предметами сознания. Без сознания мы — не мы, наше — не наше. Отсюда само собой явствует, что сознание есть истина философская, то есть непосредственно присущая человеку: оно не выводится из какой-нибудь другой истины, по крайней мере, приступая к исследованию человеческой природы, мы не можем ни откуда вывести его» (Там же, с. 54).