Чтение онлайн

А. С. Шмаков так описывает те события в речи на заседании Киевской судебной палаты в 1904 году.

«Затем, не мешает припомнить, что там же, на Пасхе 1903 года, — раньше возникновения погрома, вооруженные еврейские скопища, а также отдельные Евреи нападали на Христиан; глумились над обычаем Вербной субботы, камнями разбивали иконы в магазинах, выбивали просфору из рук и топтали ее ногами; обливали серною кислотою шедших в церковь, даже детей, а во время погрома стреляли, отнюдь не стесняясь, даже с балконов в праздничные массы народные, погрому чуждые; обстреливали вооруженные отряды пехоты и кавалерии; револьверными пулями встречали разъезды местного драгунского полка под командою офицеров… ранили и убивали Христиан холодным и огнестрельным оружием (какового у погромщиков вовсе не было, вследствие чего и соответственных ран ни у кого из Евреев не оказалось); наконец, совершали убийства, даже когда погром закончился!..» (Шмаков, с. 5).

Иными словами, дело закончилось полной победой гомельского Сионизма, которое убило всех своих основных противников, начиная с редактора неудобной ему газеты, и высудило за спровоцированный ими же погром огромные суммы (свыше миллиона рублей теми деньгами!).

Если приглядеться, то Шмаков говорит не о евреях, а об Иудаизме. Сионизм он еще не различал. Как это видно? Если вы обратили внимание, он пишет с большой буквы Еврей и Христианин. Не русский. Значит, он имеет в виду не еврейскую национальность, а иудейскую веру. Уже в этом видна Война Богов — Христианства и Иудаизма. Но это не Иудаизм скрывается за именем Евреи. Это его рвущийся к власти кровожадный сынок.

Могли ли отдельные люди противиться велениям покорившего их Бога? Наверное, могли. Во всяком случае нет никаких свидетельств, что Выготский был сионистом. Он сумел противостоять этому божественному позыву тем, что перешел в тело другого Бога. Всегда находится какое-то количество людей, которые своей жизнью показывают, что мы можем быть свободны от Богов, можем жить своей жизнью.

Но мог ли он быть свободен от тех образов, которые наполнили его собственное сознание? Мог ли он быть свободен от культуры, которая вошла в него с детства?

Говоря о Сионизме, Шмаков непроизвольно использует те образы, что есть в его культуре, — и он называет сионистов евреями. А кем были для евреев той поры те христиане, с которыми они воевали? Русскими. Такова культура. Где найти силу, чтобы сопротивляться Богу, в общем-то, понятно. Всегда можно сбежать к другому Богу. Но где найти силу, чтобы сопротивляться содержанию собственного сознания? Да и как можно ему сопротивляться, если ты его не осознаешь?! Какая сила для этого нужна?

Хватило ли внутренней силы Льву Выготскому, чтобы не перенести то отношение, которое внушал молодой Бог по имени Сионизм своему войску к Христианам, на русских и русскую культуру? Иначе говоря, был ли он достаточно сильным психологом, чтобы выявить эти культурно-исторические содержания своего сознания и осознать их? Я могу определенно сказать: нет. И причиной этого были именно слабости всей научной Психологии в понимании природы сознания. Подтверждения этого двух родов.

Во-первых, это сами теоретические взгляды Выготского на сознание. Я их приведу ниже, и надеюсь, их слабость будет очевидна. Во-вторых, если исходить из того, что среда отразилась в сознании Выготского в виде образов и образов действий, то по отношению к русской культуре в его творчестве просматривается только один образ действия. И он — интеллигентное прочтение того наглого способа действовать, что насаждал Сионизм. А именно: полное вычищение любых следов русской культуры из своего окружения. Поскольку окружением Выготского была Наука, то из Науки. Вот это и есть очищение по Выготскому.

Судите сами.

Михаил Ярошевский рассказывает про него, что в 1917 он уже «организовал психологический кабинет при педтехникуме, где вел исследования» (Ярошевский. Л. С. Выготский…, с. 5).

Что мог «исследовать» этот еще мальчишка, нигде не говорится, но вот о направлении исследования можно судить по словам Ярошевского.

«Интеллект Выготского рос и креп в напряженной социальной работе, в практике строительства новой школы.

В те же годы в молодой республике шла напряженная интеллектуальная жизнь, охватившая все сферы науки и культуры. Что касается психологической науки, то и ее облик существенно менялся. В предреволюционный период в России сложилось два радикально различных — естественнонаучный и интроспективный — подхода к поведению и сознанию.

Первому, тесно связанному с новой биологией, направлению противостояла в дореволюционной России официальная университетская психология, лидером которой выступил Г. И. Челпанов» (Там же, с. 5–6).

Георгий Иванович Челпанов, конечно, был крупной фигурой в Русской психологии, и он действительно исходил из необходимости самонаблюдения (интроспекции), но считать его «лидером» в науке о сознании — это или ложь, или невежество. Даже в своих философских работах Челпанов никогда по-настоящему не писал о сознании. И я даже не стал писать очерк о его понимании сознания, потому что он в этом отношении совершенно вторичен. Выставить его лидером можно было только с умыслом: поскольку все равно надо оправдываться за подлость, которую сделали по отношению к Челпанову, так давайте его фигурой закроем всех остальных. Читатели посмотрят у Челпанова, что там писали о сознании субъективисты, и поймут, что мы не зря их выкинули из жизни.

Ну а насчет Выготского, догадайтесь сами, к кому он примкнул, когда «после победы Октября вопрос об этих двух направлениях сразу же решился в пользу павловской и бехтеревской школ, доказавших преимущества объективных методов и принципа детерминизма перед заведшим психологию в тупик интроспективным анализом сознания» (Там же, с. 6). Конечно, про этот выбор молодых советских психологов можно сказать, что в нем проявилась извечная борьба сынов с отцами, и они всего лишь выбирали новое, а не уничтожали прежнюю Россию, и я зря вижу в Выготском ненависть и злую радость от якобы исторически справедливой кары, постигшей Белую Империю. Может быть и так.

Но почитайте его работы и найдите в них хотя бы признак того, что он все-таки русский ученый, то есть что он работает в России. Представьте себе, что он вместе с Райхом, Левиным или Кассирером эмигрировал в Америку и написал все свои работы там. Найдете ли вы хоть какие-то признаки, что его работы писались не в Штатах или не в Германии? Я уж не говорю о том упорстве, с которым он молчит обо всех русских мыслителях и не поминает никого из них, кроме обязательных для упоминания. Но я скажу о том, чью теорию сознания он развивает. Впрочем, попробуйте догадаться, кого из всех зарубежных ученых он выбрал своим учителем о сознании. Кто обошелся с сознанием круче всех, как коммунисты с Россией? Попробуйте догадаться по его выказываниям.

«В Гомельский период Выготскому првдставлялось, что будущее психологии— в приложении рефлексологических методик, достоинство которых— в их объективности и естественнонаучной строгости, — к причинному объяснению явлений сознания.

Он вынашивал эту мысль, готовясь ко второму съезду исследователей поведения в Петрограде (январь 1924 г.)…

Выготский заявил на съезде несколько сообщений, но главным среди них, сыгравшим решающую роль в изменении судьбы Выготского (переезде его в столицу) был его доклад о применении рефлексологической методики в психологии. В нем решительно провозглашалось: "никакого самонаблюдения" (и тем самым перечеркивался основной методологический принцип интроспективной психологии)…

Содержание и стиль выступления Выготского, а также его личность буквально потрясли одного из участников съезда — А. Р. Лурия…

Лурия активно участвовал в перестройке московского института психологии. Новому директору института требовались молодые свежие умы (часть сотрудников в знак несогласия со снятием Челпанова ушла из института). Он принял предложение Лурия о приглашении Выготского в Москву. Так в 1924 году начался десятилетний московский период творчества Выготского» (Там же, с. 8).