Чтение онлайн

Как бы ни оценивал сам Лефевр свои заслуги, но если посмотреть на его работу с точки зрения самопознания, она не говорит о сознании. Зато она предлагает способы описания самого себя и тех своих частей, которые обычно называются душой, сознанием и рефлексией. Возможно, что для кого-то это окажется единственно возможным способом распутать сложности собственного мышления.

Другой значительной фигурой той дореволюционной поры был Василий Васильевич Налимов. Он родился еще в 1910 году, но к своему творчеству приступил только в середине шестидесятых, потому что с 1936-го был репрессирован и получил свободу только со смертью Сталина. С 1965-го года он начинает преподавать в МГУ и уверенно движется к созданию собственной Науки. Наверное, ее можно назвать Вероятностной метафизикой, как считал сам Налимов. Однако, эта наука во многом сродни современной физике или, скажем, квантовой логике. Во всяком случае, ученики Налимова легко соединяют эти две науки, да и сами книги Налимова без физической и математической подготовки читать трудно.

К сожалению, меня физическая сторона философии доктора технических наук Налимова не интересует. Мне нужно понять, что такое сознание.

С сознанием все несколько сложнее, чем с наукоучением. И в первую очередь, с исходными основаниями.

Я беру книгу, называющуюся «Спонтанность сознания». Что такое спонтанность? Почему бы не сказать, какое качество сознания будет исследоваться, по-русски? Но ведь задача — создать свою Науку, а Науки — это свет Запада. Нельзя по-русски, не Наука это будет. И вот я целую книгу пытаюсь понять, о чем речь. При этом мне нельзя просто воспользоваться словарем иностранных слов, потому что автор постоянно предупреждает, что никто не понимает спонтанности, человечество до нее еще не доросло, разве что Дзен пропел ей песню, но и тот ее не раскрыл. И лишь в конце последней главы автор снисходит до того, чтобы объяснить, что он все это время понимал под спонтанностью:

«Употребляемый здесь термин спонтанность не просто поддается раскрытию — об этом мы уже много говорили в предыдущей главе. Этот термин не был достаточно полно раскрыт в европейской культуре — он нами заимствован из миропонимания Древнего Китая, где он играл фундаментальную роль. Во всяком случае, в этом термине заложено нечто большее, чем просто в представлении о случайности.

Смысл этого термина может раскрыться через корреляционно связанную семантическую триаду: свобода — спонтанность — творчество. <…>

По своей природе спонтанность — это вселенское, космическое, нигде не локализованное начало. Хочется думать — человек к нему просто подключается. Индивидуальность личности проявляется здесь, может быть, только в том, что она, подключившись к космическим вибрациям вселенской семантики, может услышать то, что не слышат другие» (Налимов, Спонтанность сознания, с. 232–233).

Вот теперь все понятно. Теперь я хоть знаю, чего ждать про сознание… А может, и не знаю…

Ладно — семантика — это наука о смыслах. Значит, речь, возможно, идет о способности человеческого сознания черпать знания прямо из вселенского источника смыслов. И книга действительно говорит о сознании в связи со смыслами. Я осознанно избираю такой обтекаемый способ говорить, потому что все равно плохо понимаю то, что сказано Налимовым о сознании. Но я допускаю, что для кого-то это окажется единственно приемлемым способом увидеть сознание, и поэтому предпочту привести его собственные слова.

Начать, пожалуй, надо с мысли, которая выглядит исходной в его рассуждениях:

«Наверное, нельзя не согласиться с тем, что основная проблема философии— это проблема смыслов, проблема их проявленности в Мире и одновременно их вневременной трансценденции» (Там же, с. 6).

Я даже ничего не могу об этом сказать — кроме пожимания плечами, у меня ничего не получается. Наверное, для тех, кто, подобно Налимову, увлекается герменевтикой, то есть философией скрытых смыслов, это так и только так. А таких все-таки достаточно немало…

Естественно, основав рассуждение на этом весьма частном утверждении, далее можно «разворачивать логику», которая докажет про смыслы все, что угодно. И даже то, что сознание — это смыслы. В общем, к этому оно и идет. И мне очень хочется привести следующие слова Налимова, потому что они чрезвычайно показательны с точки зрения психологии тех философов, которые пишут о «языковом сознании».

«Смыслы распаковываются всегда через тексты. Человек для нас — это текст, или, точнее, многообразие текстов, грамматику и семантику которых мы хотим охватить единым, вероятностно задаваемым взглядом» (Там же).

И ведь это очень модное течение в Науке о человеке. Расшифровка, дешифровка, раскодировка разнообразнейших «текстов культуры» кормит сейчас множество ученых. И надо отдать им должное, их работы чрезвычайно интересны, а подчас просто захватывающе увлекательны. Все-таки текст культуры — это всегда сказка, даже если он записан в вещах или в земле. Но текст этот — не более, чем тот самый прибор, который надо вставить между живым человеком и исследователем, чтобы сделать изучение объективным. Текст тоже позволяет изучать человека из кабинета и сквозь стекла.

Впрочем, Налимов и не скрывает, что его задачей было создание языка — «языка вероятностных представлений для рассмотрения философских проблем» (Там же, с. 5). Поэтому в книге о сознании первые четыре задачи, поставленные перед собой автором, оказываются относящимися к Языку и логике. А первый вопрос о сознании почему-то открывает раздел «Личность»:

«1. Если сознание человека — это преобразователь смыслов, то как возможно построение математически заданной семантической личности?» (Там же, с. 7).

Вот тебе, бабушка!.. А ведь это вообще первое упоминание сознания после заголовка. Я еще не оправился от того, как мне навязали основную проблему философии, а со мной уже, оказывается, договорились, что сознание — это преобразователь смыслов. Всегда считал, что о таких вещах не надо договариваться, их надо доказывать. Но пусть будет так, приму, потому что сознание вполне можно считать и преобразователем смыслов. Хорошо, рассматриваем сознание как преобразователь смыслов.

Я немножко подтруниваю над Василием Васильевичем за его манеру излагать свои мысли в стиле внезапного Дзэна, но оттого, что они скачут у него иногда и галопом, они не перестают быть откровениями. Я лично считаю, что Налимов был Вдохновителем, подобно Владимиру Соловьеву, и его прозрения окрылили не одного творческого человека. Ему просто было некогда, государство украло у него полжизни, и он спешил.

Он спешил и в предыдущих книгах, и эта вся написана так, что невозможно выделить рассказы о сознании, личности, душе и даже смыслах. Это постоянно рассказ сразу о сознании-личности-душе-смыслах. Но это глубокий рассказ. К тому же Налимов дает подробную историю своего видения человеческой природы, начиная с Египта и античности и доводя ее до воззрений современной Физики.

Если уж отбрасывать скачки в последовательности изложения и пытаться понимать автора, то исходным положением всей его теории сознания будут слова американского психотерапевта Бирса, которые Налимов ставит эпиграфом к параграфу «Сознание — смыслы — материя:

«Мне неизвестны никакие физиологические или нейрофизиологические данные, или теория, которая бы объясняла или хотя бы определяла сознание» (Там же, с. 221).

Это стоит отметить. В действительности, не только физиологи, но и вся современная Наука не смогла дать определение сознанию. И все, что я сумел разыскать, — это лишь частные определения, определения каких-то сторон или проявлений сознания. Сам Налимов добавляет:

«Несмотря на все успехи нейрофизиологических исследований, несмотря на попытки физиков обратиться к квантовомеханическому пониманию сознания, несмотря на всю убедительность практики Востока, направленной на регулирование состояний сознания через тело, несмотря на хорошо осознаваемую остроту проблемы, проблема материя — сознание остается нерешенной» (Там же).