Чтение онлайн

Зинченко рассказывает об этом в статье «Миры сознания», и может сложиться впечатление, что и Лефевр говорит о сознании. Говорил ли Лефевр о сознании?

В 1974 году он эмигрировал из Советского союза, поскольку «хотел присоединиться к мировому научному сообществу» (Беседа Н. Кузнецовой с В. Лефевром. Возвращение//Лефевр. Рефлексия, с. 435). Как ему удалось эмигрировать в ту пору, и почему он так легко устроился там? Наверное, были какие-то возможности. И внешние и внутренние. Но можно ли Лефевра после этого считать русским мыслителем? Впрочем, Наука требует от своих последователей отречься и от пола, и от национальности. У ученых всего мира есть только одна национальность — научная. В этом смысле Наука откровенный враг народных культур. Она их стирает из сознания своих людей.

Что же касается Лефевра, то начинал он здесь. Начинал еще в шестидесятые с отрицания той Психологии, что была. Многие приходили в Психологию за психологией, а получали вместо нее то, что преподают в университетах. Это разочаровывает. Кто-то сдается и уходит, кто-то сдается и принимает. А кто-то не сдается. Лефевр, видимо, не сдался той Психологии, но он сдался Матушке-Науке:

«Так я увлекся психологией. Мне остро хотелось, чтобы психология была не такой «дамской», какой она представала в учебниках — сознание, ощущение… — а чтобы работа психолога как-то напоминала работу физика-теоретика» (Там же, с. 436).

Вот за этой мечтой о психо-физике он и уехал в США. Вполне естественно предположить, что дальше он так или иначе развивает американскую Психологию — ведь он как-то выжил на «американском научном рынке». Тема, в которую он вложился, была связана с когнитивной психологией. В статье «От психофизики к моделированию души» он объясняет свое место:

«В этой статье я хотел бы объяснить суть своей работы, определить ее «координаты» в современной науке о человеческом познании и показать кратко и очень схематично ее отношение к исторической традиции» (Лефевр. От психофизики //Лефевр. Рефлексия, с. 426).

А далее он рассказывает о рефлексии, которой, собственно говоря, и купил Зинченко. Надо полагать, рефлексия и была его темой.

«В самом общем смысле рефлексия — это направленность человеческой души на самое себя. Имеются различные термины для этого понятия и различные традиции обращения с ним. Мы можем обнаружить рассуждения о самопознании у Платона, Аристотеля и Плотина; для последнего самопознание — особый метод построения и метафизики» (Там же).

Вот эти последние слова — особый метод построения и метафизики — и есть суть работы Лефевра. В сущности, он не занимался сознанием, и в доступных мне работах я не нашел у него полноценного определения сознания, зато они все переполнены плодами его моделирующего метода. Лефевр самозабвенно моделирует все, что можно, и что нельзя моделировать, тоже моделирует. В той же работе он рассказывает:

«Многие негодуют по поводу самой идеи о моделировании человеческой души. Если же допустить, что это приемлемо, мы неизбежно должны будем использовать такие слова, как «страдание», «этическийстатус», «добро», «зло», "положительное" и «отрицательное» в техническом смысле.

Когда я говорю, например: "Индивид испытывает импульс страдания", то не имею в виду реального человека или реальное страдание. Более того, я не говорю о каком-то абстрактном страдании. Я имею в виду особое внутреннее состояние моих кукол. Грубо говоря, модель есть всегда копия. Кукла есть модель человека. У человека есть рука, и у куклы есть рука, хотя и игрушечная. И мы часто используем игрушечную руку для того, чтобы лучше понять руку человеческую. Я пошел дальше и снабдил куклу игрушечной душой и игрушечными страданиями. Кукольная душа столь же далека от человеческой души, как пластмасса— от человеческого тела.

Теоретическая работа— всегда создание игрушек, приносящее, однако, реальные игрушечные результаты. Ньютоновский закон всемирной гравитации, использующий принцип дальнодействия (который казался современникам Ньютона надуманным), был создан в качестве игрушки. Однако, когда эта игрушка помогла объяснить эллиптический характер планетных орбит, результат перестал казаться забавой.

Мои формальные персонажи — куклы, но с их помощью мы можем объяснить, почему в экспериментах с биполярными конструктами возникают определенные числа или почему в музыке используются определенные множества интервалов.

Утверждаю ли я, что игрушечная душа представляет все аспекты человеческой души? Конечно же, нет. Я представляю в ней только одну область, относящуюся к формальным манипуляциям с оценками «добро» и "зло"» (Там же, с. 430–431).

Все-таки Лефевр очень американский ученый со всем американским прагматизмом, который, наверное, почувствовал в себе еще до эмиграции. Почему и уехал и прижился там. Но кукла все-таки не есть модель человека. Кукла есть кукла, хотя мы или Лефевр можем назвать ее моделью. И это значит, что Лефевр на деле занят не исследованием сознания или даже души, а созданием искусственного и, надо думать, по-своему строгого языка описаний душевных явлений — модного сейчас языка моделирования.

Игры в модели, по существу, являются иным видом игр ученых в приборы, то есть в то, что можно вставить между собой и жизнью. Кстати, как раз Зинченко писал об этом в статье, написанной совместно с Лекторским и Велиховым в 1988 году. Мысли, высказанные в ней, настолько важны, что я приведу их подробно.

«Общеизвестно, что квантовая физика решает проблему наблюдаемости, ставя между наблюдателем и наблюдаемым объектом прибор, позволяющий получить объективные данные об этом объекте. Мы не будем анализировать все ограничения и оговорки, в том числе и принципиальные, существующие по поводу этого решения. Нам важно представить себе, какие варианты решения имеются в современной психологии и смежных с ней науках.

Очевидно, что сознание индивида, равно как и образ воспринимаемой или представляемой им реальности, не дано постороннему наблюдателю. Последний может делать об этих явлениях заключения на основании словесного отчета об особенностях образов или состояний сознания, даваемого субъектом сознания. Во многих направлениях психологии, начиная с интроспекционизма, а также в психоанализе, особенно в варианте Лакана, функцию «прибора» выполняет слово.

Опыт истории психологии и истории психоанализа свидетельствует о том, что данные, получаемые в исследованиях и в психоаналитической практике, несмотря на всю их полезность, недостаточны для достоверных заключений об изучаемых явлениях. При этом речь идет не о технических деталях процедур исследования или терапии, а о принципиальных трудностях. Не нужно доказывать, что "поток слов" или «словоизвержение» не эквивалентны потоку сознания, хотя слово, конечно, представляет собой важнейший инструмент исследования и богатейший источник наших знаний о сознании, о духовной жизни, об образных явлениях. И не только источник знаний, но и эффективное средство воздействия на эти сферы. Однако при всем при том слово — это прибор, который дает наибольшие сведения о рефлексивных слоях сознания и значительно меньше сообщает нам о его бытийных слоях.

Недостаточность слова как прибора для изучения сознания, неполнота данности сознания в слове, обнаруживаемая даже в самонаблюдении, толкают многих ученых на поиски других приборов. Одно из предлагаемых решений состоит в том, чтобы между сознанием как предметом исследования и наблюдателем поставить в качестве прибора мозг.

Этот вариант рассматривается в современной науке как одна из форм редукционизма, возможно, на первых порах и небесполезного. Однако не только многие философы и психологи, но и выдающиеся физиологи и нейрофизиологи (от Ч. Шеррингтона до А. Р. Лурия) его отвергают. При этом они нисколько не подвергают сомнению значение исследований нейрофизиологических механизмов сознательных явлений, а тем более положение о том, что сознание есть функция мозга. Они утверждают простой, очевидный и все же многими неприемлемый тезис о том, что в мозгу есть многое, но непосредственно в нем нет ни грана сознания. Они его там не нашли, хотя добросовестно искали. Расширение онтологии сознания и решение проблемы его наблюдаемости (и его происхождения) должны идти по другому пути» (Велихов и др., с. 8–9).

Попытка вставить в качестве прибора, стоящего между мной и созерцаемым миром, мозг породила Механическую Физиологию. Современная американская Наука, а вслед за ней все восхищенное научное сообщество добавляет к мозгу компьютер. И этим творит еще одну модную ловушку под названием теории информации, которую, в сущности, и пытается приложить Лефевр к изучению души и сознания.

«Что касается проблемы наблюдаемости, то, может быть, с точки зрения исследователя, было бы лучше, если бы все образующие сознания были вовсе не-наблюдаемы, как это происходит в квантовой физике. Их частичная данность в наблюдении и самонаблюдении создает иллюзию того, что явления сознания вот-вот полностью раскроются. Равным образом, их частичная и довольно существенная неданность в наблюдении и самонаблюдении толкает ученых к тому, чтобы между сознанием как предметом исследования и наблюдателем в качестве прибора использовать чужеродные сознанию устройства, например, мозг или компьютер» (Там же, с. 27).