Чтение онлайн

«Сознание — состояние психической жизни индивида, выражающееся в субъективной переживаемости событий внешнего мира и жизни самого индивида, в отчете об этих событиях».

Он был очень осторожен, Владислав Александрович Лекторский, не чета этим простофилям, которые говорят то, что думают… Так осторожен, что я не в состоянии написать о нем, даже несмотря на то, что сам очень этого хотел и обещал сделать. Пусть это останется уроком психологии: начиная исследование, мы часто восхищаемся тем, что уже через считанные шаги, дни или прозрения станет бесцветным и безвкусным… Наверное, это и есть знак движения.

Возвращаясь к Зинченко, я должен сказать, что в его «Мирах сознания» впервые появляется Россия и воздается дань не только советским, но и русским творцам науки о сознании. В главе «Сознание как предмет психологического исследования» он вообще дает небольшой очерк истории изучения этого предмета в России. Не удержусь, приведу начало:

«История сознания в отечественной психологии еще ждет своего исследователя. Схоластически она выглядит следующим образом.

После плодотворного предреволюционного периода, связанного с именами С. Н. Булгакова, Н. А. Бердяева, В. С. Соловьева, П. А. Флоренского, Г. И. Челпанова, Г. Г. Шпета, внесших существенный вклад не только в философию, но и в психологию сознания, уже в ранние 20-е годы проблема сознания начала вытесняться» (Зинченко. Миры сознания, с. 15–36).

Я очень со многим из сказанного Зинченко не согласен — и в истории изучения сознания, и в его описании. Но если и есть у нас психолог, который может считаться основателем русской науки о сознании, то это он.

Поскольку отношение сознания и бытия считалось основным вопросом марксистской философии, о сознании, как его понимал Марксизм, писали много и не только те мыслители, о которых я рассказал. Естественно и то, что после революции 1991-го года инерция такого писания сохранилась, и в России выходили одна за другой работы, вроде бы говорящие о сознании, но не относящиеся к новой русской науке о сознании.

С другой стороны появились книги, заявляющие о поддержании прежних научных традиций, а при том выглядящие совершенно неожиданными. Ярким примером является понимание сознания петербургским психологом В. М. Аллахвердовым, изложенное в книгах «Сознание как парадокс» и «Методологическое путешествие по океану бессознательного к таинственному острову сознания».

Сам автор считает свою теорию сознания революционной: «В 1993 году была опубликована моя монография "Опыт теоретической психологии", написанная, как уведомлял подзаголовок, в "жанре научной революции"» (Аллахвердов, Сознание как парадокс, с. 13).

Но при этом отчетливо заявляется преданность традициям естественной Науки:

«Предложенный подход к проблеме сознания был назван мной психологикой, дабы подчеркнуть следование естественнонаучному канону» (Аллахвердов, Методологическое путешествие, с. 298).

Взгляды Аллахвердова на сознание не учитывают такое количество его проявлений, что их без опаски можно назвать однобокими. Но при этом, как и все физиологические попытки объяснить сознание работой мозга, они внушают ощущение удивительной действенности и доказательности. Думаю, во многом это объяснимо отточенным языком прагматического философствования.

Кроме того, Аллахвердов применяет прием многократного повторения «основной формулы» своего открытия, постоянно расширяя ее, от самого краткого до пространного изложения. Поэтому я не буду домышлять за него, что он хочет сказать, а прямо приведу его собственные краткие изложения.

Сначала «самая краткая формула», открывающая «Сознание как парадокс».

«Впрочем, как мы увидим далее, мозг человека — даже без вмешательства сознания — может автоматически генерировать все гипотезы, в том числе и гипотезы о своем Я, и гипотезы о смысле жизни. Человек постоянно выбирает из множества порожденных гипотез те, которые соответствуют его предпочтениям, а сознание пытается согласовать этот выбор с опытом» (Аллахвердов, Сознание как парадокс, с. 12).

Теперь «расширенная формула» из «Методологического путешествия».

«Догадка. Если мозг (или даже организм в целом) рассматривать как идеальное познающее устройство, то какую функцию в познавательном процессе выполняет сознание? Я предположил, что среди механизмов мозга существует один, названный мной протосознанием, который по заданному алгоритму (в том числе используя алгоритм случайного выбора) принимает решение о поведении в ситуациях, когда у него нет критериев для выбора одной из нескольких равновероятных альтернатив. (То, что сознание активно востребовано именно в ситуации неопределенности, подчеркивают многие выдающиеся психологи — вспомните позиции У. Джеймса, А. Е. Асмолова.) А далее объясняет принятое решение неслучайными причинами, иначе говоря, приписывает сделанному случайному выбору статус закономерного. Этот механизм тем самым строит случайную догадку о том, какова реальность, как бы пытаясь угадать правила игры, по которым с ним «играет» природа. В дальнейшем, попадая в новые ситуации неопределенности, он будет действовать уже не случайным образом, а в соответствии с этой своей догадкой, до тех пор, пока не столкнется с ее опровержением» (Аллахвердов, Методологическое путешествие, с. 301).

Сознание — механизм проверки догадок мозга.

Самое любопытное тут то, что сознание действительно все это делает. Вот только причем тут мозг? И где там механизм? В клеточном строении, наверное?

Столь же естественно, как наличие старого и революционного, и то, что за последнее десятилетие появились работы людей, которые мыслили уже совсем не так, как советские философы. И если Зинченко и Лекторский совершали в своих работах некоторую революцию в понимании сознания, как, к примеру, и учитель Лекторского Эвальд Ильенков в его время, то многие новые мыслители отнюдь не революционны. Им просто позволительно говорить то, что они думают, а не то, что требуется идеологией. Поэтому в революциях просто нет необходимости. Все сделано девяносто первым годом.

Соответственно, работы эти и составляют настоящую новую русскую науку о сознании. Часть из них сохраняет преемственность с марксизмом, как, к примеру, теория языкового сознания А. Н. Портнова. При этом она столь же естественно развивает и идеи феноменологии, что в прежнее время вряд ли было бы возможно совместить.

Однако связь с феноменологией и экзистенциализмом вообще свойственна новой русской философии сознания. Этот подход, очевидно, не был достаточно проработан русскими философами, чтобы исчерпать себя, поэтому он все еще развивается и дает основу творчеству. Тем не менее, понятие сознания таких наших философов, как, к примеру, Я. Слинин или В. Молчанов, оказывается жестко привязанным к его общефеноменологическому понятию. И если сами их работы и очень интересны, для очищения сознания они пригодны гораздо меньше, чем для того, чтобы понять Гуссерля или Западное мышление вообще.

Впрочем, мне бы хотелось посвятить отдельный рассказ В. И. Молчанову, во-первых, потому что уже в работах 1992-го года он попытался создать на основе феноменологии свое представление о сознании, но еще более потому, что уже тогда он написал очерк, посвященный сознанию в русской философии (Молчанов В. И., Парадигмы Сознания и структуры опыта // Логос, 1992 № 3). К сожалению, его понимание сознания ничего не дало мне как прикладнику, и я пока с сожалением откладываю этот рассказ.

Продолжает существовать и развиваться и способ философствования, заложенный Мерабом Мамардашвили. К этому направлению я отношу, например, работу омского философа И. А. Бондаренко «Жизнь сознания». Работа слишком глубока и основательна, чтобы ее можно было вписать в узкие рамки одного направления, и все же исходное определение сознания как топоса, то есть места или пространства, слишком явно перекликается с определением Мамардашвили:

«Таким образом, под сознанием, бытийствующим в момент своего исполнения, реализации (или живое сознание как ядро нашей духовной жизни), понимается топос соотнесенности и связности с иной размерностью мира, которую нельзя получить естественным образом» (Бондаренко, с.19).