Чтение онлайн

Если вспомнить, что в совместной работе Мамардашвили и Зинченко говорилось о полевой природе сознания, то вполне естественным оказывается и то, что Бондаренко большую часть исследования посвящает сознанию в квантовой механике. И там для понимания квантовой философии Бондаренко вводит «принцип пространственности». В частности, сознание рассматривается им здесь как «пространство наблюдения» или «трансцендентальное поле наблюдения».

Рассуждая о поле наблюдения, Бондаренко высказывает чрезвычайно интересную мысль об одном из проявлений сознания, точнее, о том, как рождается понятие глобального сознания в Науке. Это позволяет понимать Науку и ученых.

«Самой процедурой наблюдения мы приводим в действие некие основания, которые начинают проявляться тем, что мы что-то можем, а чего-то нет.

Основания физического и вообще научного знания продумывали, проясняли и формулировали классические философы. Им было понятно, что утверждения о мире объективны в той мере, в какой они имеют основания, называемые онтологическими или метафизическими. Можно сказать и так: универсальные, рациональные и доказательные научные суждения возможны лишь в особом эфире, или пространстве, внутри которого возникают особые предметы (вечные или идеальные), о которых и можно говорить доказательно и рационально.

Для прояснения оснований и пространства физических рассуждений о мире вводились специальные допущения и создавались теоретические конструкты, относящиеся к сознанию. Фундаментальным допущением, без которого невозможны универсальные и общезначимые научные суждения, является утверждение о неком «большом» интеллекте, "Божественном сознании". Ведь сама возможность рассуждения о вечных предметах (о логических предметах или о рациональной структуре вещи) предполагает допущение такого сознания, которое может выполнить бесконечные рассуждения об идеальных предметах.

Если посмотреть, как строятся рассуждения в физической науке о наблюдении, то можно увидеть предположение, что сменяющиеся поколения ученых как бы длят одно «большое» наблюдение. Хотя фактическое наблюдение прерывно, мы исходим из некоего "нечеловеческого сознания", которое Декартом обозначено знаменитой формулой «cogitoergosum», Кант называл трансцендентальным сознанием, а в немецкой классической философии это сознание было довольно внимательно исследовано.

Итак, наблюдение, измерение, эксперимент проводятся в предположении некоего глобального сознания (это скрытое допущение, не артикулируемое самими учеными)» (Там же, с. 230–231).

По сути, это соборное сознание, то есть не сознание вообще, а способ говорить о вещах, хранящихся в человеческом сознании как общее достояние или «коллективное представление». Но при этом, это и сознание самой Науки, как сверхсущества, использующего человеческую биомассу для составления своего тела, а человеческое сознание для своих нужд. Иначе говоря, не захоти люди отдавать свое сознание для хранения таких представлений и не веди они себя в соответствии с ними, ничего бы не было, никакого сверхсущества. Но в том-то и дело, что тут люди начинают вести себя не по законам поведения, а по законам био-социологии, становясь сознающим веществом. А сознание их, слившись, становится стихией, в которой могут существовать явления, подобные вихрям. То есть со своей жизнью от рождения, через развитие и до истощения.

И это значит, что мы определенно можем говорить и о Глобальном сознании и разных Сверхсознаниях. Но сначала, надо понять, что такое сознание вообще.

Тут я должен сказать: это очень увлекательное исследование, описывающее одно из проявлений сознания. Но на деле, это все-таки не разговор о сознании, а рассуждения о способе думать определенным образом. Поэтому я пока оставлю и эту работу. Тем более, что собственные рассуждения Бондаренко о сознании не проще рассуждений Мамардашвили, и если их и можно использовать, то не в начале самопознания. Приведу два примера — из начала и конца работы.

«Фактически мною вводится следующее различение. Есть какое-то сознание, к которому мы не можем прийти, продолжая и для свои естественные, психологические свойства и качества; к нему мы не можем прийти и опытным путем.

Об этом сознании мы можем говорить и понимать его, если уже понимаем его. Это сознание нельзя ввести определением (оно вводится фактически, как практическое событие). Оно должно быть, а мы можем его лишь принять как то, что уже есть (если есть, то есть открылось нам как наличествующее).

Следовательно, иметь сознание — значит, иметъ тавтологию: сознаю, потому что уже сознаю. Сознание — это всегда взаимоотношение с иным, чего нельзя продолжить, но что есть, потому что уже есть. Вот это уже и есть возможность сознания.

Следовательно, сознание есть некоторая связность или точка (место) связи с иным. <… > Это сознание можно назвать сознанием бытия» (Там же, с. 27).

Если вглядеться, то сложность этого рассуждения, как и сложность мысли о «месте связи с иной реальностью» у Мамардашвили, которая является основанием для рассуждения Бондаренко, есть сложенность, то есть составленность из двух разных частей. Попросту, запутанность, которой авторы вынуждены придерживаться, потому что еще не имеют прозрения сознания.

Место связи — это слишком хитро. Сознание либо место, либо связь. Либо место, где происходит какая-то связь, либо это связь, происходящая в каком-то месте. А у них получается, что это связеместо, а значит, и не совсем место, но и не совсем связь. Кентавр. В итоге, определение недоступно критике, но ничего и не определяет. Как вещь в себе. Звучит здорово, а понять нельзя, тем более использовать. А жаль. Все-таки очень красиво, и, по ощущению, прямо где-то рядом с настоящим.

И это «почти», в сущности, признает сам автор, делая выводы в заключении:

«Таким образом, я утверждаю, что сознание, во-первых, должно быть. А это не очевидно, но лишь вероятно. Ведь сознание нельзя задать определением или иметь желанием. Сознание, если оно есть, то оно всегда уже есть. А если есть, то имеет воплощенную природу или феноменальный характер своей жизни (как минимум двойственно).

Наиболее четко и внятно этот двойственный характер сознания и мышления в философии выразил Р. Декарт» (Там же, с. 289).

Вот такое завершение — от полной неопределенности и запутанности приплыли к единственной надежной точке опоры для философствования. Что называется: назад к Декарту! Обидно. Как при разгадывании лабиринта, когда ведешь, ведешь карандашом по коридору, и вдруг оказываешься у того места, с которого начинал. Где-то перескочил не на ту дорожку.

Впрочем, новой русской науке о сознании всего десять лет. Ну хорошо, четверть века, если брать и то, что зарождалось в недрах Науки при Советской власти. Лиха беда начало!