Чтение онлайн

Конечно, другого пути к знанию, как признание того, что мы им не обладаем, а потому ставим себе задачу обрести его, похоже, и не бывает. Разве что кто-то вложит это знание в нас силой. Но если это признание не делается отчетливо, то мы обманываем и себя и других. И самое главное, если четко не признать, что у нас нет понятия, то нельзя и поставить себе задачу его обрести. А без такой задачи наш труд превратится во что угодно, но только не в обретение понятия об измененном состоянии сознания.

Однако составитель сборника четко и ответственно заявил: все работы, написанные до 1969 года, не имеют понятия ИСС, а дают лишь представление о нем, в сущности, его описание. Следовательно, приводить отсюда какие-то выдержки, перечисляющие черты ИСС можно, но я предпочту пойти вспять и задать всем этим людям вопрос через десятилетия: а из чего они исходили? Было ли у вас исходное понятие сознания?

Тарт делает попытку исходно определить некое состояние сознания как нормальное:

«Нормальное состояние сознания может определяться как продукт существования в определенных условиях, как физических, так и психосоциальных, Таким образом, нормальное состояние сознания для каждого индивида имеет адаптивное значение в рамках определенной культуры и социальной среды. Мы предполагаем, что нормальное состояние сознания имеет характерные качественные и/ или количественные отличия в разных культурах» (Там же, с. 7).

Как вы видите, это описание отличий в поведении человека. Его можно передать словами: обычно сознание обеспечивает приспособление к различным условиям выживания. Соответственно, в измененных состояниях оно занято чем-то иным. Этим описывается очень важная способность сознания, которую стоит запомнить. Оказывается, сознанию может быть небезразлично наше выживание в этом мире. Но что же такое сознание?

Тарт помещает в сборнике свои две статьи о сне и его природе. Статьи чудесные, но о сознании в них ни слова. Чистой воды дневники путешественника.

Что касается Арнольда Людвига, чьей статьей, собственно, и открывается сборник, то выглядит он, как очень простой парень из научного народа. Когда я его читаю, мне даже слышится, что он окает на манер Максима Горького. В каком-то смысле, его писанина — образец простонаучной наукообразности — много умных слов, много ссылок на проработанные источники. Но при этом, не мучаясь лишними сомнениями, он простенько и напористо делает то, что все оценят как науку, и перечисляет «общие методы, пригодные для продуцирования ИСС» (Там же, с. 16).

Что продуцировать, зачем продуцировать и даже что такое продуцирование, для него, как для настоящего ученого, не очень важно. Знания у природы надо вырывать силой, вот и будем вырывать, что вырвется. О том, что при измененных состояниях сознания еще и меняется состояние сознания, Людвиг, мне кажется, не только не догадывался, но, пожалуй, напомни ему кто-то об этом, еще и отмахнулся бы как от пустой болтовни или метафизики. Тем не менее, его статья стоит первой, и это значит, что она — знамя, которым команда Тарта махала перед глазами научного сообщества.

Все остальные статьи — чудесные описания опыта, но в них нет действительной научности и нет ни одной попытки понять, что же меняем. Милые ребята, увлеченные представившейся им возможностью сбежать из страшного мира механической американской действительности, открывают иные пространства для своих игр. По случайному совпадению эти пространства оказываются не только пространствами их воображения, но и пространствами сознания. Слово «сознание» становится модным и из-за этого окончательно теряет хоть какой-то смысл.

Вот так начиналось научное изучение ИСС.

Я не знаю, кто придумал выражение измененные состояния сознания, но «до середины 60-х годов подобные состояния рассматривались только как патологические» (Велик, с. 26).

Это мнение современного исследователя ИСС вполне подтверждается статьями тех исследователей, что используют это выражение лишь для пояснения своих предметов, которыми занимаются давно и как бы в ключе старой традиции. Как пример приведу высказывание Евдокии Гаер, которая давно изучает шаманизм для того, чтобы помочь выживанию народов Севера России.

«Часто слышишь мнение, что шаманы — это больные люди. Нет, шаманы здоровы, но часто это люди нервные, близкие к состояниям измененного сознания, склонные к припадкам, что как раз и рассматривалось, как способ вызвать духов. Но шаман, в отличие от обычного неврастеника, мог своими нервными припадками прекрасно управлять» (Гаер, с. 13).

Каким образом могло родиться такое представление? Если задуматься об этом, то оно оказывается чрезвычайно значимым. Судите сами. Ни сейчас, ни тем более до 60-х годов прошлого века Наука не знала, что такое сознание вообще. Соответственно, она не могла определить и некую научную норму для сознания. Но при этом любые отклонения от нормы, именуемые ее изменениями или измененными состояниями, резко порицались, объявляясь патологиями. Это может означать только одно: Наука использовала для определения нормы и отклонений от нее ненаучное понятие о сознании. А какое?

Скажем так: научно-политическое. То есть соответствующее не явно заявленной цели Науки искать истину, а скрытой цели научного сообщества захватить власть над миром. Ярче всего эта цель проявляется в той части Науки, которая относится к Медицине, где чаще всего и используется понятие нормы. Особенно это заметно на примере Психиатрии, которая и одарила мир понятиями психопатии, неврастении и вообще «нервный человек».

Как вы понимаете, «нервничать» не относится к неврологии и не относится к нервам. Это первый шаг по обработке сознания обычных людей, предпринятый когда-то очень давно психиатрами. Нервность или нервозность — исключительно «психологические» болезни. Но Психиатрия — не наука. Я уже писал об этом и повторюсь еще раз.

Психиатрия — часть «репрессивной системы государства», как сейчас говорят. Хотя вернее было бы сказать, что это тюремно-успокоительная служба, занявшая высокое положение в государстве не научными достижениями, а тем, что предоставляет Власти вполне определенную услугу. Она убирает из общества те помехи покою, с которыми не могут справиться судебные и правоохранительные органы.

Слово «органы», как вы понимаете, перекочевало в государственный язык из Медицины, а точнее, через Медицину из Физиологии. Это проявление все того же стремления Физиологии стать царицей Наук о человеке — его Механической физикой. Государство — большой организм, в котором все части подобны органам человека. А «человеческий организм» — маленькое клеточное государство, перерабатывающее мир в дерьмо.

Психиатрия захватила свой надел потому, что делает нужное дело — обеспечивает государственный покой. Но при этом, чтобы ее действия были оправданы, она должна была выглядеть Наукой. Просто тюрьмы в государстве были и без нее. Для нового, научного общества нужны были научные тюрьмы. Психиатрия должна была хотя бы выглядеть Наукой. И поскольку исследовать «психику», а точнее, сознание, Психиатрии было недосуг, она изобрела несколько действенных приемов, убеждающих обывателей в ее научности. Один из них — жесткая привязка к Царице Наук о человеке — Физиологии. Физиология изучает нервную систему и утверждает, что психика — это работа нервной системы. Следовательно, ни для одного человека научного склада ума не может быть сомнительным, что психические заболевания связаны с расстройствами нервной системы. Они просто не могут быть не связаны! И поэтому мы вполне можем назвать их неврозами или нервозностью и вообще использовать слово нервы.