Чтение онлайн

Это я к чему рассказывал?.. А, вот, вспомнил. С одной стороны, да, вроде бы невиновные люди пострадали. А с другой. Ну ладно, ну со страху и перепугу ты оговорил себя — это ещё можно понять. Но, ты же вместе с собой оговариваешь и топишь других!

Да, они не шпионы, да расстрел не заслужили. Но ведь оговорили себя, смертельно опасную клевету несли про других. А ведь этих, других, потом тоже расстреляли!.. Расстреляли! Почему? Потому что ты, тварь дрожащая, своим длинным языком их убила! Ведь те, которые не сознались, они же выжили. Я, поначалу, когда узнал эту историю… — нам, молодым, её рассказывали как поучительную — одно время сопереживал: «Как же так, невинные люди, были расстреляны из-за ошибки следствия…» А потом встретился с одним известным персонажем… И, знаете, с тех пор уверен: не было среди этих расстрелянных невиновных. Ты, тварь, оговорил себя, оговорил других, приговорив их к смерти своим языком. Значит, виновен! Хоть и не шпион.

Даниил Матвеевич замолчал, откинулся на спинку стула. Выныривая из воспоминаний, отсутствующим взглядом осмотрел зал ресторана. Через несколько секунд его напряженное лицо расслабилось, взгляд стал осмысленным, он посмотрел на собеседников.

— Вот такая петрушка, — снова заговорил он. — Извините, товарищи офицеры, увлёкся. Ненавижу. Клеветник хуже фашиста!

— Данила Матвеевич, а что за известный персонаж? — после наступившей паузы спросил Валентин Александрович.

— Персонаж. Какой персонаж?

— Вы сказали, что как-то встретились с таким известным, после чего считаете, что клеветник хуже фашиста.

— А! Да. Ты такого писателя Солженицына читал?

— Гм… Фамилию слышал. Ага, вспомнил! В «Новом Мире» рассказ помню был, вот название вылетело из головы…

— Это, скорее всего, повесть «Один день Ивана Денисовича». И как впечатления?

— Точно! Оно. Как писателя я его из своего списка тогда вычеркнул. Язык зубодробительный, читать тяжело. Сюжет невнятный. Что и зачем сказать хотел? Да ещё какая-то нездоровая антисоветчина. Непонятно, зачем эту дрянь печатали.

— Оценку разделяю. Я бы сказал примерно так же и менее культурно, но моё мнение было бы предвзятым… Свела меня как-то судьба с этим деятелем. Он же во время войны был на фронте, офицером, не совсем на передовой, но всё же боевые награды имел. А тут, понимаете ли, война к концу близится, а жить-то хочется. Вот наш Александр Исаевич — а на самом деле Исаакович — и начал думать, как же ему с фронта пораньше слинять, чтобы его случайно не убило… Он и придумал слать письма знакомым, даже случайным, где нёс всякую околесицу про Сталина, планировал антисоветский заговор, делая вид, что совсем не знает про военную цензуру. Его и всех адресатов, вполне естественно, повязали…

Эта тварь их специально подставила, а некоторые из них честных интеллигентов из себя строили. Идиоты. Делали вид, что никаких писем не получали, выгораживали его. Эти загремели всерьёз и надолго. Сам же Александр Исаевич отделался, по сути, лёгким испугом и, представьте себе, в местах заключения отбывал, будучи… сексотом! «Честные» не выдали сдавшего их сексота! Какая ирония. Он, будучи в заключении, раком заболел. Тут бы и конец истории, да его наши врачи в лагерной больнице прооперировали и вылечили! И что? Слинял на Запад, накатал лживую похабщину «Архипелаг ГУЛАГ» про ужасы советских застенок — хороши ужасы, когда в этих «застенках» даже таких подонков от смертельной болезни излечивали. Мало того, он потом в ихнем американском сенате выступал, призывал по СССР, «оплоту тоталитаризма», превентивно ядерный удар нанести. Какова сволочь, а?

В сорок седьмом году он обитал в одной из шарашек в Москве, а я, тогда лейтенант госбезопасности, приехал с западной Украины и, не поверите, в качестве арестованного сутки провёл с Солженицыным в одной камере.

Даниил Матвеевич сделал паузу, разлил коньяк по рюмкам, поднял свою, отсалютовал ей, без слов опрокинул, закусив долькой лимона, и с молчаливого согласия собеседников продолжил…

Глава 3. Сентябрь 1947 года, Москва

Перрон Киевского вокзала в Москве почти обезлюдел. Недавно прибывший пассажирский поезд «Киев — Москва» опустел, большинство пассажиров и встречающих уже разошлись. Трудяга «Сушка»* в голове поезда устало выпустил в стороны лишний пар, собираясь остаться здесь на непродолжительную стоянку.

—————

* «Сушка» — пассажирский паровоз серии СУ (сормовский усиленный).

—————

Рядом с открытой дверью одного из вагонов стоял Данька в новенькой повседневной форме лейтенанта госбезопасности. Свежепошитый по фигуре мундир, практически не ношенные тщательно начищенные хромовые сапоги и юный вид двадцатилетнего молодого человека могли подтолкнуть к мысли, что перед нами свежеиспеченный выпускник Высшей школы НКВД. Но внимательный взгляд мог заметить планку с боевыми наградами на левой стороне груди и справа нашивку красного цвета за лёгкое ранение. «Когда успел? Больно молод, а война уж два года как закончилась», — вероятно как-то так могли подумать некоторые встречные, глядя на Данилу.

Вокруг стояла та самая тишина, которая может быть только в большом городе. Издалека доносился лёгкий равномерный фоновый шум Москвы, неподалеку ворковали голуби. С соседнего перрона слышен размеренный звук метлы. Поднятая ей пыль весело поблескивала в косых лучах утреннего солнца, пробивавшихся через остекление здания.

Данька, задрав голову, с интересом рассматривал огромный свод, лежащий на множестве ажурных металлических арок. Он отвлеченно неспешно размышлял, к какому же архитектурному стилю может принадлежать такая конструкция. То ли конструктивизм, то ли модернизм, а, может, что-то третье?

Отчетливо, но негромко донеслось знакомое вступление оркестра и слова песни:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля…

Свод над перроном, отражая звук, создавал легкое эхо и объем, вызывая иллюзию звучания со всех сторон. Данька огляделся и определил, что песня слышится через проем выхода и из репродуктора с дальнего конца перрона. Еще один репродуктор висел на стальной арке рядом, но он молчал. Причина молчания была очевидна — на арку залез электромонтажник и ковырялся в проводах.

Данька оглянулся. В окно вагона выглядывала ошалелая физиономия впервые попавшего в большой город юноши и разглядывавшего интерьер вокзала. Впрочем, я слегка приврал, юноша уже побывал в Киеве, так что большой город ему не в новинку, но чтобы целый поезд заезжал внутрь огромного здания — такое по первой впечатлит кого угодно, особенно паренька, впервые за свою жизнь покинувшего родное Прикарпатье.

Данька ухмыльнулся и в который раз посмотрел в сторону входа на перрон. Там как раз появились и шли в его сторону два офицера МГБ. Когда они приблизились, Данька первым приложил руку к козырьку. Капитан и сопровождавший его лейтенант ответили. Капитан внимательно осмотрел Данилу, удовлетворенно кивнул и негромко сказал:

— Милости просим. Вас не укачало?

— Мы ехали стоя, — ответил Данька отзывом на сообщенный ему в киевском управлении МГБ пароль.

Капитан протянул руку, Данила ответил на рукопожатие.

— Капитан Нечаев, — представился тот. — Вы — Данила?

— Так точно, лейте…

— Данила, этого достаточно. Ваш подопечный?..

— Вон, в окне маячит.

— Пусть выходит, будем выдвигаться на Дзержинского.

Данила махнул рукой наблюдавшему в оно парню. Тот через несколько секунд появился в проёме выхода из вагона. В новой солдатской гимнастерке без погон, в галифе и кирзовых сапогах. В руках держал два вещмешка. Данька протянул руку: