Чтение онлайн

Часа через полтора работы на свежем воздухе, половина из нас возвращалась в предвкушении очередного увольнения, а другая половина — свободного времени и отдыха с просмотром вечерних телепередач или партии в биллиард в ленинской комнате.

Остальная часть курса свои работы закончила чуть раньше, в казарме стояла суета, большинство из собирающихся в увольнение уже были переодеты в «парадку». Нам при входе в казарму кто-то крикнул: «Второй взвод, переодевайтесь быстрее, только вас ждём!» Ну да, если бы задерживали, тут бы сидели толпой переодетые в парадку и с кислыми рожами пялились в телевизор над центральным проходом. А мы как раз вовремя!

Как только забежали в каптерку взять свою парадную форму, неспеша вышел старший прапорщик Трандин, подошел к тумбочке дневального, взял книгу записи увольняемых. Выйдя в центральный проход, он остановился, выдержал паузу примерно с минуту, дав нам немного времени на переодевание, выполнил своё фирменное упражнение «колокольный звон» и подал команду строиться увольняемым.

Пока уже готовые убыть в увольнение строились, я закончил завязывать шнурки на ботинках, поправил сложенное на табуретке повседневное обмундирование и бегом втиснулся в уже стоящий строй.

Трандин подождал двоих отставших, подал команду: «Равнясь! Сырна! Рррр на право!» и, повернувшись налево, отправился в сторону канцелярии докладывать начальнику курса о готовности увольняемых убыть в город.

Вскорости он вышел оттуда вместе с капитаном Филимоновым.

— Вольно, — негромко сказал начальник.

— Вольно! — зычным командирским голосом продублировал старшина.

Начальство вышло и остановилось перед центром строя. Филимонов неспеша цепким взглядом осмотрел весь строй. Одному из числа наших припоздавших показал пальцем на ботинки и сказал:

— Почистить. У тебя ровно минута, время пошло.

Еще раз оглядел строй и приступил к инструктажу перед увольнением:

— Товарищи курсанты! Правила поведения в городе вы все хорошо знаете — повторяться не буду. Учить учёных, только портить. Тем не менее, знают все, но не все их выполняют! Поэтому напоминаю: кто по прибытию из увольнения попадётся дежурному офицеру с запахом алкоголя, может забыть об увольнениях минимум на месяц. И ещё, запомните, — он сделал многозначительную паузу и, повысив голос продолжил, — вы свой хуй не на помойке нашли, чтобы совать его куда попало!

Мы дружно заржали. Это было что-то новенькое. Обычно сдержанный и практически никогда не позволявший себе сквернословить при подчиненных, Михаил Юрьевич немного удивил. Не знаю, с нашего курса таких не помню, но, возможно, кто-то с других залетел в госпиталь со срамной болезнью и высшее начальство распорядилось провести по курсам соответствующие инструктажи. Ну, как получилось, так и проинструктировал. Филимонов тоже улыбнулся и закончил:

— Ко мне вопросы есть?.. Товарищ старший прапорщик, — обратился он после небольшой паузы к Трандину, — раздавайте увольнительные жетоны и строем до КПП. — Закончив инструктаж, начальник протянул старшине курса коробку с увольнительными жетонами, с которой вышел из канцелярии.

По уходу начальника Трандин подозвал дежурного по курсу сержанта, всучил ему коробку, а сам, раскрыв журнал увольняемых, начал перекличку. Каждый названный громко отвечал «Я!» и подбегал к сержанту получить свой жетон. Когда выбежал я, Трандин взял у дежурного мой жетон и жестом наклонил в свою сторону, показывая, что не отдает его. Когда я остановился перед старшиной, он, глядя в книгу увольняемых, негромко спросил:

— Чобиток, я не понял, ты же не женатик, что это за увольнение с ночевкой? — Женатиками называли уже успевших жениться. Таким, чтобы не разрушать молодые семьи, и на младших курсах разрешалось ходить в увольнение с ночевкой, в том числе в будние дни.

Я преданно посмотрел на Трандина исподлобья и ещё тише доверительным тоном сообщил:

— Андрей Иванович, дык, начальник курса поощрил за нашу с вами рацуху! — почти не соврал я.

Сравнительно недавно под пристальным надзором Трандина сантехники из котельной провели модернизацию сливных бачков в нашем туалете. Вместо вечно ломающихся и текущих поплавковых механизмов вставили загнутые трубки. Вода постепенно заполняла бачок, а, достигнув верхнего края загнутой трубки, полностью сливалась с хорошим напором, пока уровень с хлюпающим, особо слышимым в спальном помещении в ночное время, звуком не достигнет открытой части трубки, после чего бачок наполнялся снова. Когда это дело было готово, меня, как рацорга и уже имеющего опыт оформления рационализаторских предложений, вызвал начальник курса и поручил подать рацпредложение, вписав в авторы кандидатов на мой выбор. Обойти авторством Трандина, единственного среди «авторов» хоть как-то причастного к данному «изобретению», было никак нельзя.

Напоминание о рацпредложении, за которое Трандиным, как и другими соавторами, было получено не только свидетельство, но ещё и червонец в училищной кассе, подействовало магическим образом:

— Молодец! Держи! — Андрей Иванович с полным отеческой любви взглядом протянул мне увольнительный жетон.

Ещё через пять минут дежурный по курсу вывел на улицу и построил увольняемых, довел до КПП и, после доклада дежурному по училищу, ещё с парадной лестницы главного здания махнул нам рукой через стеклянные двери, давая понять, что дежурный дал добро на выход без проверки увольняемых. Мы дружной толпой ломанулись в предупредительно открытые дневальным по КПП ворота.

Я. Еду. Домой!

Перед увольнением в город. КВТИУ, 1991 г.

* * *

Трамваем до метро Красная площадь на Подоле, потом на метро до Минской и еще пять минут пешком. В общей сложности три четверти часа. Это долго! Это очень долго!!! В молодые годы, оно всегда так…

Бросил взгляд налево на проезжую часть. Повезло — ко мне со стороны рядом расположенного таксопарка приближался зелёный огонёк. Махнул рукой. Желтая «Волга» с шашечками плавно тормознула.

— На Оболонь! — сообщил я в приоткрытое окно.

— Садись.

Когда-то Киев был красивейшим городом. Это сейчас заполонившая реклама и мало контролируемая застройка исказили его облик, превратив былую изысканность в низкосортную безвкусицу. Крещатик лишился своих знаменитых тенистых каштанов. Город, примерно так же, как это было при Петлюре в 1920-ом, заполонили привыкшие жить в хлеву хуторские жлобы со своим рогульским говором. Даже в центре исторические здания теперь расписаны графити, наподобие американских гарлемов и европейских помоек. Когда-то чистый воздух одного из самых зелёных городов Союза стал грязнейшим в Европе из-за сжигаемого за городом мусора.

В конце же восьмидесятых я любил проехаться домой по Киеву на такси не только потому, что это на полчаса быстрее. Через окна автомобиля я любовался улицами родного города. Он утопал в зелени и мягком освещении. Был подчеркнуто чист, а после аварии в Чернобыле, как это ни парадоксально, стал еще краше, поскольку каждое здание было многократно вымыто брандспойтами, асфальт постоянно чистили поливомоечными машинами. А «благодаря» деятельности Горбачева, приведшей к дефициту топлива, на улицах практически не было автомобилей. Люди, не смотря на, как тогда казалось, несомненно временные перестроечные трудности, пока ещё живут с уверенностью в завтрашнем дне, не знают, что такое страх потерять работу или тяжело болеть с отреформированной по американским лекалам медициной, когда дешевле и проще поскорее сдохнуть, чем превращать семью в нищих должников врачебного бизнеса и кредитных организаций. Да и война, несмотря на сильно преувеличенные в то время события в Афганистане, представлялась чем-то невозможным и абстрактным. Никто никуда не бежит, нет столпотворений постоянно спешащих людей и автомобильных пробок. Чистота, тишина, спокойствие. И глаз радует и душе хорошо.