Один год
Шрифт:
– Леха! - приветливо и осторожно сказал Балага. - Здравствуй, орел!
– А, Балага! - равнодушно ответил Жмакин и, взяв сдачу, пошел по Четвертой линии мимо тяжелых каменных домов, осклизлых и намокших от нынешнего унылого и длинного дождя.
– Не осенний мелкий дождичек, - сказал Балага, ковыляя сзади, брызжет, брызжет сквозь туман...
Жмакин внезапно и резко остановился. Балага, едва не налетев на него, тоже затормозил и даже уперся посошком в мокрый тротуар перед собою.
– Тебе чего тут надо? - негромко спросил Алексей.
– Мне? А ничего! Совсем даже ничего, - торопливо заговорил Балага. Случайность это, Леха, исключительно случайность...
– Где прятался?
– Я-то? И не прятался вовсе. Зачем мне прятаться? Разве я чего худое делал?
В большом черном провале ворот старого доходного дома, под лампочкой, на стуле сидел парень в кепке и медленно перебирал струны гитары. Вокруг него несколько девушек и парней молча лузгали семечки.
– Не сажали тебя? - спросил Балага.
– За что же меня сажать?
– А за Корнюшеньку? - усмехнулся Балага. - Или вы с ним так и не увиделись?
Жмакин молчал. Ему было понятно, что Балага спрашивает не из любопытства, что здесь замешана кодла, но в жмакинском кармане было письмо за подписью Калинина, завтра ему идти получать паспорт - чего же ему бояться? Расправы воровского судилища?
– Тебя, старый пес, кто подослал?
– Меня? - воскликнул Балага. - Меня-то? Да разве я? Да ты что? Ты как обо мне думаешь...
– Ну ладно, черт с тобой! - произнес Алексей. - Некогда мне болты болтать. А кодле доложи: плевал на них Лешка-Псих. Ясно?
Он резко, плечом вперед повернулся и пошел к Среднему проспекту, к почтовому отделению. Шел и слышал, что Балага не отстает от него, покашливает, постукивает посошком по плитам тротуара, словно слепой, стараясь не потерять его из виду.
– Жмакин! - наконец позвал он. - Леша!
– Чего? - замедляя шаг возле ярко освещенной витрины молочного магазина, спросил Алексей.
– Леша, - спеша и задыхаясь, заговорил Балага, - ты им скажи, на площади, скажи товарищу Лапшину, кто тебе Корнюху дал. Я дал, Балага. Я вас свел и дорогим нашим товарищам милицейским помог. Ты скажи, Лешенька, выручи старичка, что ж мне так-то и вовсе пропадать. За Корнюху тебе одному благодарность вышла, а я как? Пусть меня милицейские простят...
– Полицейские тебя простят, а не милицейские, - с жесткой усмешкой отрезал Жмакин. - Тоже, нашелся. Кодла тебя ко мне подослала, а ты два дела враз хочешь сделать. И нашим и вашим. И кодле рассказать, где ты меня отыскал, и к Корнюхиной амбе примазаться... Пошел, старый козел, отсюдова вон, понял?
– А если я в своей преступной жизни давно раскаялся? - зашипел Балага. - Если я тоже желаю на светлую дорогу жизни выйти? Знаю, ищут они меня, Балага все знает, но ты-то, гусь, разве Корнюху бы без меня повязал? Герой какой! Я тоже желаю благодарность заиметь, я тоже желаю премию, прописку...
Не дослушав, Жмакин опять зашагал к почте. Было тошно и мерзко на душе и хотелось уйти подальше от Балаги, забыть его или, может быть, ударить. Но он тащился и покряхтывал сзади и в почтовое отделение тоже вошел почти вместе со Жмакиным.
В окошечке Алексей взял бланк и долго сочинял телеграмму, которая никак не получалась. Измучившись, он подал какую-то ерунду. Здесь было написано и про Михаила Ивановича Калинина, но так непонятно и путано, что телеграфистка, раздражительная, морщинистая, с бархоткой на шее, велела переписать все короче. Жмакин опять уселся за стол. Балага поглядывал на него с мутной улыбкой, подбирал пальцем слезинки, кашлял. Телеграфистка позвала Жмакина из своего окошечка:
– Молодой человек!
Он подошел.
– В чем у вас, собственно, там дело? Объясните, я напишу.
– Дело ясное, - строго ответил он. - Я находился в заключении, в тюрьме, понятно?
– Понятно!
– Еще бы не понятно! - со смешком просипел, кашляя, Балага. - Очень даже понятно!
– Был несправедливый приговор, - громко сказал Жмакин. - То есть он справедливый, но не совсем...
– Вы упоминаете товарища Калинина, - сказала телеграфистка, - я не могу, не заверив...
Жмакин показал ей бумагу с подписью Михаила Ивановича.
– Замечательно! - сказала телеграфистка. - Я вас от души поздравляю.
– Спасибо, - сказал Жмакин. - А подпись напишите так: вечно твой Алексей.
– Вечно твой Алексей, - продиктовала себе телеграфистка. - Так. Семь рублей сорок три копейки...
На улице Жмакин сказал Балаге:
– Теперь проводи меня, раз так.
– Раз как? - испуганно не понял Балага.
– Раз ты в курсе. Я ни от тебя, ни от кодлы скрываться не намерен, ясно?
– Брось, Леха, чего ты, - заныл Балага. - Я за тебя очень даже рад, что ты вышел на светлую дорогу жизни...
– Кодле перескажи, - продолжал Жмакин жестко, весело и насмешливо, Лешка Жмакин не сука, он сам один повязал вооруженного Корнюху, дело было чистое, а повязал за кровь. Кровь никому не положено проливать, а Корнюха ваш в кровище по колени. Скажи еще кодле, что теперь Жмакин имеет пистолет и никого к себе не подпустит, чтобы забыли даже навечно про меня. Все! Катись!
Балага снял картуз и поклонился.
– Может, со своего сумасшедшего богатства старичку десяточку подаришь? - попросил он. - Или побольше? Рубликов пятьдесят?
– Вали! - приказал Жмакин. - Иначе порежу! Не лазай, чертов козел, где не надо!
– Да ты что, одурел? - спросил Балага. - Я где переспать ищу, а он порежу.
– Знаем, переспать, - сказал Жмакин. - Что у тебя - квартиры нету?
– Моя квартира, брат, сто первый километр, - сказал Балага. - Парий я, вот кто.
– Ну и вали на сто первый, если ты парий!
И он пошел вперед, стараясь не думать о том, что Балага его выслеживает. Что, в самом деле! На перекрестке прохаживался милиционер в каске, в перчатках, при нагане. "Как-нибудь, - решил Жмакин, - как-нибудь! Не звонить же, в самом деле, Лапшину на смех людям. А завтра паспорт получим и финку приобретем. А финку не приобретем - нож наточим! Покупай, кодла, нашу жизнь за бешеные деньги, если кто желает, дешево не продадим!"