Чтение онлайн

Ах, телеграмма, ах...

Что Лапшин?

Он представлял себе глаза Лапшина, ярко-голубые, любопытные и упрямые, представил себе Окошкина, Криничного, Бочкова, этого очкастого Ханина, который дал ему двести рублей.

Опять загудел паровоз.

–  Упадете, - сказал Жмакину сверху из тамбура чей-то опасливый бас.

–  Ни в коем случае, - сказал Жмакин.

ЕЩЕ РАЗ С УТРА ДО ВЕЧЕРА

Я на тебе не затем женилась!

–  Почему ты, Василий Никандрович, собственно, усы запустил? пристально вглядываясь в Окошкина, спросил Лапшин. - И небогатые они у тебя выросли...

Вася сидел в ватнике, беспокойный, с тонкой шеей, ел биточки, которые принесли сюда из столовой.

–  Усы? А по чести говоря, для солидности. Это я никому не говорю, только вам. Все-таки взвод, а чего-то во мне не хватает. На храбрость не могу пожаловаться...

–  Отважный?

–  Смеетесь всё. Не отважный, но и не трус. Как положено согласно присяге. Даже к правительственной награде представлен...

–  Но еще не оформлено?

Окошкин обиженно помолчал. Шинель его висела возле окна на спинке кресла. Поднявшись, он достал из кармана кисет, бумагу, мундштук и спички и закурил. Про папиросы он сказал, что отвык от них "на фронте" и кашляет. Вообще - махорка для легких здоровее.

–  Ну а как супруга и теща? - поинтересовался Лапшин.

–  Нормально. Теща даже заплакала, когда я приехал.

–  Отчего же это она заплакала? - подозрительно спросил Иван Михайлович. Ему доставляло нынче удовольствие поддразнивать Окошкина. - Почему расстроилась?

–  Да обрадовалась же! - воскликнул Вася. - Бывает, что от радости люди плачут. Думала старушка - не прорвать мне живым линию Маннергейма.

–  А ты взял и прорвал.

–  Там не посмеялись бы, - угрюмо произнес Василий. - Там не до хаханек было, Иван Михайлович...

Помолчав, он придвинул к себе стакан с чаем, и только теперь Лапшин заметил, как повзрослел и осунулся Окошкин: глазницы стали темными, скулы проступили отчетливее, на лбу залегли две тоненькие морщинки. Ничего юношеского не осталось в этом лице. "Ах ты, Пинкертон, Пинкертон", - подумал Лапшин и вспомнил, каким Вася пришел к нему первый раз в уголовный розыск. Даже выражение глаз того мальчика Окошкина пронеслось на мгновение перед Иваном Михайловичем, пронеслось и исчезло, как исчез тот Вася в какой-то коротенькой рубашечке с галстуком и в разношенных сандалиях.

–  Завелся у меня там хороший товарищ, - говорил Окошкин, размешивая чай, - очень мы с ним сдружились, Иван Михайлович, прямо вот до чего. Пошел на одном хуторе дровишек взять, а в дровянике, видно, мина. Как рвануло, так от моего Толченова все, что осталось, один человек на плащ-палатке принес...

Зазвонил телефон, Катерина Васильевна торопясь сказала:

–  Тут к тебе военный приходил, записку принес от Жмакина из госпиталя. Я прочитала, - просит проведать.

–  Сильно раненный? - спросил Лапшин.

–  Да не похоже, записка веселая. А госпиталь антроповский, в котором Александр Петрович работает, на Петроградской.

–  Привет супруге, - сказал Вася. - От Окошкина привет передайте.

–  Тут тебе Василий Никандрович Окошкин привет передает, - в трубке произнес Лапшин. - Ага, приехал. Нет, здоровый на сегодняшний день. Да нет, на несколько часов. Понятно...

Он помолчал, слушая.

–  В пять, - негромко говорила Катя. - Я же тебя несколько дней не видела. Мы вместе пообедаем, потом я поеду на спектакль, а ты куда хочешь. Нет, вместе, - на всякий случай повысила она голос, - и это свое "оставь в духовке" ты забудь. Я на тебе не затем женилась, чтобы видеть реже, чем когда мы жили порознь.

Она что-то жевала. Лапшину очень хотелось спросить, что именно она жует, но он стеснялся слушающих глаз Васьки. "Наверное, какую-нибудь капустную кочерыжку", - подумал Иван Михайлович и, аккуратно положив трубку, еще немного поговорил с Окошкиным, которому вышло время уезжать.

–  Давид Львович там у вас не был, в вашей части? - спросил Лапшин. - Не виделись? Он мне сулил тебя отыскать.

Василий, натягивая на ватник шинель, ответил в том смысле, что он-де человек маленький и ничем себя не проявивший, а Ханин пишет все больше про выдающихся товарищей, совершивших подвиги.

–  Ну не ври, не ври, - прервал Лапшин. - Давид журналист солдатский, я его всегда с интересом читаю. И не врун, не писал он, как ворона на мине подорвалась.

Сразу потолстев от ватника и шинели, Окошкин крепко затянул ремень, поправил ушанку и еще закурил своего табачку на дорогу. Вид у него был исправный, но изрядно усталый.

–  Тихо стало у нас, - сказал он задумчиво, - знакомого народу почти никого. А жулики по-прежнему шуруют?

–  Шуруют, Вася.

–  И богатые дела есть?

–  Особо богатых нет.

–  Ну что ж... пожелаю вам...

Они обнялись, поцеловались, и Василий отбыл на Финляндский вокзал. В суд Лапшину надо было к двум часам, времени еще оставалось, как любил выражаться Окошкин, "вагон и маленькая тележка". Вполне можно было поспеть в госпиталь.

Лапшин уже одевался, когда позвонила антроповская Лизавета.

–  Ни один телефон нигде не отвечает, - сказала она. - Александра Петровича ни утром, ни вечером, ни даже ночью дома нет. Простите, что вас потревожила, Иван Михайлович, где моего Айболита можно отыскать, как вы думаете?

Иван Михайлович помолчал и вздохнул.

–  Вы слушаете?

–  Слушаю.

–  Не знаете, где его искать?

–  Поскольку сейчас война, а он - хирург, предполагаю, в бывшей его клинике, а нынче в госпитале.

–  Туда дозвониться невозможно, - с раздражением в голосе сказала Лизавета. - То занято, то никто не отвечает, то он на операции.

–  Так ведь война же, - сдерживаясь, чтобы не выругаться, произнес Лапшин. - Война! Занят человек, работает.

И, неожиданно для самого себя, предложил:

–  Я сейчас туда еду, если хотите его увидеть, поедем со мной.

–  Дело не в том, хочу я его видеть или не хочу, - суховато ответила Лизавета. - Дело в том, что мой дядя, профессор Багулин, - не слышали такого? Он известный терапевт, профессор и так далее, вдруг закапризничал и не желает ложиться на операцию без Айболита. Он говорит про себя, что сам профессор и нуждается не в профессоре, а в докторе, во враче. Он вообще чудак...

–  Ладно, - сказал Лапшин, - спускайтесь, я за вами через десять минут заеду.