Чтение онлайн

–  Товарищ Лапшин? Соединяю с товарищем Альтусом.

–  Лапшин у телефона, - сказал Иван Михайлович.

Они поговорили о том о сем, потом Алексей Владимирович спросил, какие у Лапшина планы на вечер.

–  Да вот в театр собрался, - сказал Лапшин, - товарища пригласил.

–  К жене, что ли, в театр?

–  К ней.

–  Так, так, - сказал Альтус. - Ну а если мы тебя потревожим вдруг в театре, не обидишься?

–  Время военное!

–  А в мирное бы обиделся?

–  Что-то я для нас с вами мирного времени не помню, - улыбнулся Лапшин. - А, Алексей Владимирович?

–  Да, вроде бы не избалованы мы покоем. Так, значит, договорились, Иван Михайлович. И еще попрошу - не посчитай за труд, - обуй в театр бурки. Я помню - есть у тебя хорошие бурки.

–  Вместе получали. Такие же, как у тебя, Алексей Владимирович.

–  Точно, точно.

Но трубку Альтус не вешал. Опять поговорили о пустяках. Потом он небрежно осведомился:

–  Еще вопросик - ты Старо-Парголовский район хорошо знаешь?

–  Знаю.

–  Хорошо? Не стесняйся, Иван Михайлович, я знаю, что ты не хвастун.

–  Хорошо знаю.

–  Ну, отлично. Тогда порядок. В случае чего мы тебя из театра украдем.

Трубка щелкнула.

Лапшин подумал, попил простывшего жидкого чаю, вынул из шкафа бурки, переобулся и поехал за Антроповым на бывшую свою квартиру. Здесь попалась ему Патрикеевна, жившая теперь у Лапшиных, но часто навещавшая родителей Димы, которым подолгу рассказывала, какая у Ивана Михайловича бесхозяйственная жена, как ей все равно, какой нынче обед и почем на частном рынке говядина.

–  Опять сплетничаешь на хозяйку? - угрюмо спросил он.

–  А я что ей, то и людям! - сказала выпившая Патрикеевна. - Я человек религиозный, хлеб-соль ем, а правду режу. И к кому хочу, к тому хожу, не крепостное право, и вы мне не император Николай кровавый...

Закрыв дверь в коридор, где шумела Патрикеевна, Лапшин сел на продавленный диванчик и стал серьезно смотреть, как Антропов бреется.

–  Мылить надо посильнее, а то ты по сухому скребешь, - посоветовал Лапшин. - Совершенно у тебя одна школа бритья, что у моего Василия Окошкина.

–  А Окошкин все воюет?

–  Воюет.

–  И Бочков твой на фронте?

–  И Бочков мой на фронте.

–  А когда нам с тобой?

–  Нам с тобой главную войну, Александр Петрович, воевать. Мы покуда вроде резерв высшего командования...

Антропов добрился, протер лицо одеколоном, завязал галстук и спросил у Лапшина:

–  Ничего?

–  Ничего. Только белый халат тебе больше подходит.

–  Что ж, мне в халате ехать на "Марию Стюарт"?

Посмеялись немножко и поехали за Лизаветой, которая, как нынче днем, поджидала их поколачивая ботами по тротуару. Только теперь она не сердилась.

Каждый солдат должен знать свой маневр

Все дело заключалось в том, что они изображали, играли и показывали, а она была такой, какой он знал ее и какой любил. Наверное, ее справедливо ругали в театре за то, что она не умела "перевоплощаться". Просто это была Катя, его Катя, Катерина Васильевна Балашова, попавшая в другое время и во всю эту беду, злую беду, из которой нет выхода. Именно поэтому Иван Михайлович всегда так мучился на этом спектакле, кряхтел и ругался про себя. Хоть подымайся на сцену и действуй там сообразно со своим мироощущением и понятиями справедливости.

Однажды, стесняясь, он рассказал ей об этих своих чувствах. Она медленно улыбнулась, положила свою ладошку на его стиснутый кулак и сказала негромко:

–  Значит, я хоть эту роль играю сносно.

–  Да не играешь ты! - возразил он. - Ты там человек, ясно? Другие играют и даже очень хорошо играют, а ты - ты!

Сейчас, сидя рядом с тихо плачущей Лизаветой и угрюмо глядя на сцену, где мучили его Катю, он испытывал тяжелое чувство ненависти к тому прошлому миру, где могли существовать такие несправедливости. И, несмотря на то, что в истории все обстояло далеко не так, как об этом рассказал Фридрих Шиллер, Иван Михайлович каждый раз, приходя на этот спектакль, забывал про историю и про то, что было на самом деле, и верил Шиллеру, Кате и стихам, которыми люди, как известно, никогда не говорят, жалел Марию-Катю, презирал предателей и к актрисе, игравшей Елизавету, относился так, будто она впрямь была шиллеровской Елизаветой.

После третьего действия он спросил у Антропова:

–  Ну как, Александр Петрович?

–  Хорошо! - сказал Антропов, жадно затягиваясь. - Очень хорошо. И Лизе нравится.

Он на все смотрел Лизаветиными глазами, и если бы ей не понравилось, он бы, наверное, тоже осудил спектакль. Лапшину на мгновение стало скучно, Антропов показался вдруг тряпкой, но тут же он вспомнил нынешний день и уговорил себя не осуждать Александра Петровича, потому что неизвестно, как бы все сложилось, будь Катя - Лизой, а он - Александром Петровичем.

–  А дела вообще-то как? - спросил Иван Михайлович.

–  В каком смысле? - притворился Антропов.

–  Да в личном, в каком еще!

–  Сегодня все решится, - сказал Антропов. - Я дал себе слово, Иван Михайлович. Сегодня, после спектакля.

–  Ну-ну!

Звенели звонки. Свет в фойе притушили. Антропов побежал к Лизавете, Лапшин выглянул в промороженный вестибюль - не приехали ли за ним, и медленно пошел за кулисы. В четвертом действии Мария не выходила на сцену, и Иван Михайлович, если попадал в театр, обычно это время сидел у Кати.

Когда он вошел к ней, она пила из синенькой чашки молоко.

–  Нет голоса, и все тут! - сказала она жалобно. - Прямо срам.

–  И ничего подобного, - садясь в креслице и радуясь тому, что пришел сюда и видит Катю так близко, сказал Иван Михайлович. - Нормальный голос.

–  Ай, да перестань! - велела она.

Он улыбнулся. Она любила, когда они оставались вдвоем, всякими такими "перестань" показывать свою власть над ним.

–  Обедал?

–  Обедал! - неуверенно солгал он, любуясь ее странным платьем, высоким, выше ушей, воротничком, каким-то перстнем со стекляшкой на тонком пальце.

–  А последний акт смотреть опять не будешь?

–  Не будешь! - повторил он.

–  Дурачок какой! Самый лучший акт, и поставлен лихо.

–  Я не люблю, когда тебя убивают, - негромко произнес Лапшин. - Не для того я женился, чтобы на это с удовольствием смотреть.

–  Во-первых, женилась на тебе я, - сказала Катя. - Во-вторых, убивают не меня, а Марию Стюарт. В-третьих, нельзя быть таким слабонервным. В-четвертых... а почему ты в бурках явился? - вдруг спросила она. Переодеться даже не успел?