Чтение онлайн

–  Тоже Тамаркин? - угрожающе спросил Окошкин.

–  Нет, как раз у него другая фамилия.

–  А то мы проверим через Академию наук, - сказал Вася. - Эти лица все там на учете, верно, Иван Михайлович? Мы по нашей линии вполне можем проверить. Ты скажи, Тамаркин, может, врет твой родственник?

Потом рассуждали о событиях в Австрии и Чехословакии.

–  Все ж промолчали, когда они вкатились в Вену, - задумчиво говорил Лапшин. - Промолчали и признали. А стратегическое значение этого дела нешуточное. Австрия для фашистов мост на пути в Италию, Венгрию, Югославию, вообще на Балканы, и охватывается фланг Чехословакии. Муссолини теперь тоже не сам по себе, а, извините-подвиньтесь, без фюрера пискнуть не сможет.

–  А вы не чересчур мрачно рассматриваете вопрос? - вежливо осведомился Тамаркин.

Иван Михайлович не ответил, только слегка покосился на Тамаркина.

–  А теперь смотрите, что дальше получается, - говорил Лапшин Пилипчуку. - В газетах писали, что английская какая-то там "Дейли" имела бесстыдство заявить, будто захват Австрии ничего не меняет, поскольку она всегда была германской страной, и что, дескать, англичане должны заниматься своими собственными делами, а Чехословакия - это их, дескать, не касается...

–  Нахальство! - со вздохом заметил Окошкин.

–  Что именно - нахальство? - с неудовольствием спросил Лапшин.

–  Так вы предполагаете, что мирового пожара не избежать? - почтительно осведомился Тамаркин.

Лапшин опять ему не ответил и заговорил о Бенеше, который отверг помощь Советского Союза и пошел на капитуляцию. Спокойно и подробно он рассказал, что вся каша у озера Хасан минувшим летом была, конечно, заварена японцами для того, чтобы проверить нашу боеспособность.

–  Так они ж там по морде схлопотали! - живо сказал Окошкин. - И сами пардону запросили - японцы...

Пилипчук, покуривая и пуская дым в печку, кивал. Ему приходилось часто бывать за границей, и, невесело посмеиваясь, он рассказал, какую шумиху учинили правительства Англии и Франции перед Мюнхеном. Егор Тарасович сам видел призыв резервистов, видел, как раздают населению противогазы, видел, как готовят убежища и щели на центральных улицах, видел, как пугают народ возможностью близкой войны.

–  Коммунисты так и считают там, что это шантаж войной, диверсия. И правильно считают: буржуазным правительствам нужно вбить в головы людей мысль, что лучше капитуляция перед Гитлером за счет Чехословакии, чем война. Старый метод провокаторов. Расчет на подлость: своя рубашка ближе к телу.

–  Мыслишка в основе одна, - сказал Лапшин. - Хоть с чертом, но против коммунизма. Не вышло Черчиллю удушить большевизм в его колыбели, надеется теперь, когда мы взрослые...

–  Но это же смешно! - воскликнул Тамаркин. - Крайне смешно! А если еще они не учитывают массированные налеты нашей авиации, которые должны дать огромные результаты...

Лапшин знал о том, что массированные удары нашей авиации непременно дадут соответствующие результаты, но то, как об этом сказал Тамаркин, было неприятно ему. А Окошкину сделалось неловко за своего школьного приятеля.

–  А ты что? В летчики подался? - спросил он.

–  Нет, но просто интересуюсь. Разве гражданину Советского Союза нельзя интересоваться авиацией?

На этот вопрос Тамаркин ответа не получил, так как приехал Альтус и все сели за стол. Алексей Владимирович выглядел гораздо моложе Лапшина, хотя они были почти одногодками, а Пилипчуку по виду годился в сыновья, и тот по-отцовски называл его своим крестником. Окошкин смотрел на Альтуса с немым восхищением, он кое-что знал о нем, слышал, что Альтус бывает нелегально за рубежом, что недавно его тяжело ранили, что в годы своей юности он не раз выполнял очень опасные задания самого Дзержинского. И то, что этот человек сидел с ним рядом, весело и просто разговаривал со всеми и даже осведомился у Василия, доволен ли он своей работой, - наполняло его восхищением и даже умилением.

–  Вы - пирога, товарищ Альтус, - сказал он, внезапно пьянея. - И внутрь масла пихните. Вам чего налить - коньяку или водки?

–  Коньяку! - сказал Альтус.

Окошкин взял непочатую бутылку коньяку, ловко откупорил ее, налил сначала себе чуть-чуть, потом полную рюмку Альтусу, потом свою до краев.

–  Лихо! - удивился Альтус. - Вы у кого так научились?

–  А у официанта в ресторане "Ша-нуар", - самодовольно разъяснил Окошкин. - Старый официант, толковый.

–  Знаете что? - тихонько сказал Алексей Владимирович. - Мой вам совет ничему никогда у официантов не учитесь. Особенно у старых. У них другая, особая школа вежливости. Называется эта школа - лакейством. Ясно?

–  Ясно, - густо краснея, согласился Окошкин.

Ему бы провалиться сейчас сквозь землю - вот бы был выход из положения. Или скончаться скоропостижно - ведь бывает же, случается с людьми. Так нет, сиди здесь под прямым, светлым, смеющимся взглядом этого чекиста. И не огрызнуться никак - тут не подойдут слова вроде "не ваше дело", "не вам меня учить", "и сам знаю".

После гуся с капустой, который действительно разопрел до того, что непонятно было - где гусь, а где капуста, Антропов с Тамаркиным сели за шахматы, Окошкин вышел в коридор "прохладиться", а Лапшин, Пилипчук и Альтус стали негромко переговариваться, вспоминая прошлое, старых товарищей по работе и шумные дела, в которых все они участвовали.

–  А дело Павлова помнишь, Иван Михайлович? - вдруг спросил Альтус.

–  Это я его брал, а не Лапшин! - чуть обидевшись, сказал Пилипчук. - В феврале девятнадцатого мы его с покойником Пашей Федоровым брали, а в марте Пашу убили анархисты.

–  Точно, - сказал Альтус. - Хорошая у тебя память, Егор Тарасович. Ну, а резолюцию Феликса Эдмундовича помнишь? Постановление коллегии ВЧК, написанное рукой Дзержинского? А я вот помню.

И, словно читая по бумаге, ровным голосом он произнес:

–  За сознательную злостную провокацию, результатом которой было лишение свободы целого ряда лиц, Исая Исаевича Павлова расстрелять.

Он помолчал, рассеянно помешивая чай в стакане, отпил глоток и резко заговорил:

–  Я вот недавно с курсантами беседу проводил, задал им вопрос о первом применении высшей меры, о первом расстреле органами ВЧК. И, знаешь, Иван Михайлович, удивился: никто на мой вопрос не ответил.

–  Чего ж тут не ответить - князь Эболи.

–  Хорошо, а почему именно князь Эболи? - резко перебил Лапшина Альтус. - Тут ведь вопрос чрезвычайно глубокий, серьезный, в этом расстреле очень многое можно увидеть, много понять и навечно извлечь выводы...

–  Князя Эболи при мне привезли, - не торопясь, задумчиво сказал Лапшин. - Я тогда, конечно, не понимал, а теперь, предполагаю, разобрался. Тут дело в чем? Сволочь эта - Эболи - выдавал себя за чекиста, так?

–  Так, - кивнул Альтус.

–  И под видом чекиста обыскивал и грабил. А на нас лились помои, что мы-де грабители и бандиты. И здесь не только наказание было со стороны Феликса Эдмундовича, но и предупреждение всем навсегда, и даже тот смысл, который уже позже он сформулировал, помнишь, Алексей Владимирович? "У чекиста должны быть горячее сердце, холодный ум и чистые руки". Верно? Так что расстрел Эболи есть не просто наказание, а утверждение всей нашей будущей морали - как нам жить и что такое настоящий чекист. Правильно я говорю?