Чтение онлайн

–  Ну и что, - сказала она, - ну и пиши. Кабы ты от меня вором стал... Ты бывший вор, а теперь уж ты герой.

–  Я еще пока что до героя не дотянул. На сегодняшний день.

–  Будешь, - сказала она, - я баба, я все знаю. Я без тебя, бывало, лежу и думаю: вот дадут ему орден за большой подвиг. Или он будет летчиком. Или в стратосферу полетит...

–  На луну без пересадки, - хмуро сказал он.

–  Дурак, - сказала она, - хватит. На луну, на луну. Не будет тебе никакой луны. А, решил Мосторг обокрасть, - сама на тебя первая донесу и, когда шлепнут, не заплачу. Подыхай. Надоело.

Жмакин удивленно на нее покосился.

–  И ничего особенного, - сказала она, - поплакала, будет. Черт паршивый, пугает еще, страхи наводит!

Толкнув его ладонью в грудь, она встала, всхлипнула и вышла из комнаты. Тотчас же вошел Корчмаренко в пальто, из-под которого болтались завязки подштанников. Жмакин встал ему навстречу.

–  Отыскался, сокол, - сказал Корчмаренко.

Лицо у него было набрякшее, борода мятая.

–  Пойдемте выйдем, - предложил Жмакин, - тут ребенок спит.

Клавдия тоже вышла вместе с ними.

–  Ничего, можно здесь, в сенцах, - сказал Корчмаренко, - там Женька спит, а наверху жилец. Стой тут!

–  Ну-с, - вызывающе сказал Жмакин. - Об чем разговор?

–  Обо всем, - холодно сказал Корчмаренко. - Ты что ж думаешь дальше делать?

–  Что хочу, - сказал Жмакин.

–  Что же ты, например, хочешь?

–  Мое дело.

–  Ах, твое, - тихим от сдерживаемого бешенства голосом сказал Корчмаренко, - твое, сукин ты сын?

–  Прошу вас не выражаться, - сказал Жмакин, - здесь женщины.

Клавдия вдруг засмеялась и убежала.

–  Ну ладно, - тяжело дыша, сказал Корчмаренко, - давай как люди поговорим. Пора тебе дурь из головы-то выбросить.

Они стояли друг против друга в полутемных сенцах, возле знакомой лестницы наверх. Лестница заскрипела, кто-то по ней спускался.

–  Федя идет, - сказал Корчмаренко, - давай, Федя, сюда, праздничек у нас, Жмакин в гости пришел.

–  А, - сказал парень в тельняшке, - то-то я слышу разговор. Здравствуйте, Жмакин.

И он протянул Жмакину большую, сильную руку. Чтобы было удобнее разговаривать, все поднялись по лестнице наверх и сели в той комнатке, в которой Жмакин когда-то жил. Тут Жмакин разглядел Федю Гофмана, и тот разглядел Жмакина. А в комнате теперь было много книг, и на полу лежал коврик.

–  Были мы у товарища Лапшина, - сказал Корчмаренко, - Клавдия была, и я к нему ездил, и Алферыч, и Дормидонтов. Хотели тебя на поруки взять, но ты как раз тогда психовал...

–  Психовал! - согласился Жмакин.

–  И Клавдию даже запретил к себе пропускать.

–  Я за это не отвечаю, - сердито сказал Жмакин. - Может, у меня даже шизофрения была; может, я до сих пор параноик...

–  Как, как?

–  Неважно. Медицинские это диагнозы.

–  Ну, диагнозы диагнозами, а все ж таки пришли мы все коллективно к такому заключению, что пора тебе все эти пустяки бросать.

–  Извиняюсь, что вы называете пустяками? - спросил Жмакин.

–  Воровство и жульничество, - сказал Корчмаренко. - Хватит тебе. Пора работать.

Жмакин взглянул на Гофмана и вдруг заметил в его глазах презрительное и брезгливое выражение.

–  Так, - сказал Жмакин, - ладно. Все?

–  Все, - сказал Гофман, - довольно, побеседовали.

–  А в итоге? - спросил Жмакин.

–  В итоге - иди ты отсюда знаешь куда, - багровея, сказал Гофман и тяжело встал со своего места. - Сволочь паршивая...

–  Но, но, - крикнул Корчмаренко.

–  Спасибо за беседу, - кротко сказал Жмакин.

Он снизу вверх смотрел на высокого Гофмана и рассчитывал, куда можно ударить. Но Гофман сдержался. "Струсил", - подумал Жмакин, повернулся на каблуках и сбежал вниз по лестнице. Дверь на улицу была открыта. Клавдия стояла на крыльце. Глаза у нее были пустые, измученные, и он сразу это заметил.

–  Жуликом ты был, жуликом и останешься, - сказала она, - сломал мне жизнь. Иди, надоело!

Молча он глядел на нее.

–  Не нужен ты мне, иди!

Он все стоял, бледный, косил глазами. Он так был уверен в ней. Только она одна оставалась у него. Теперь она отвернулась и заплакала.

На крыльцо вышел Гофман в тельняшке, с мокрыми, зачесанными назад волосами, с полотенцем в руке.

–  Разговариваете? - спросил он.

И по тому, как он дотронулся до Клавдиного плеча, Жмакин вдруг решил, что этот человек любит Клавдию и ненавидит его.

–  Ладно, - сказал он, - желаю счастья.

Помахал рукой и пошел по дороге.

А Клавдия побежала за ним, он слышал ее дыхание, но не останавливался. Она схватила его за руку и сказала:

–  Не мучай меня, Леша.

–  Я никого не мучаю, - сказал он, не глядя на нее, - я сам себя мучаю.

–  И меня, и меня.

–  И тебя, - сказал он, - и вот тебе слово: стану человеком - приду, не стану - не приду. Поняла?

Он был совершенно бледен, и голос его дрожал.

–  К черту, - сказал он, - понятно? И этого холуя гони, я лучше его. Он вылитый жираф...

Клавдия засмеялась с глазами, полными слез, и легонько толкнула его.

–  Иди.

–  Да, иду.

Еще они посмотрели друг на друга. Она была такая некрасивая в эти секунды, такая жалкая, синяя, измученная.

–  Иди, - еще раз сказала она, - иди, маленький мой, иди!

Он пошел обессиленный, давая себе страшные клятвы, что не обернется, но не выдержал и обернулся.

Жалко улыбаясь, она глядела ему вслед. Такой он и запомнил ее и такой любил всегда, когда ее не было с ним.

В театре и дома

Накануне премьеры Балашова и Лапшин провожали Ханина, уезжавшего на несколько дней в Москву. На Невском нельзя было протолкаться, продавали привязанные к палочкам букеты фиалок, а Катерина Васильевна жаловалась, что ей жарко даже в вязаной кофточке и что хорошо бы, наверное, искупаться. Ханин перекинул свой плащ через плечо, купил Кате много фиалок и весело хвастался:

–  Не верите, что именно меня отправят на это дело? А я вот говорю лучше меня никто такой материал сделать и подать не может. Лика и та с этим соглашалась...