Чтение онлайн

Ретроспективно, в статье "Рассказы моей печатной машинки", где он подводит итоги многим своим испытаниям, он писал: "Помнится ли тебе град камней, которым тебя встречала улица, покрывшиеся синяками лица горстки товарищей, защитивших тебя от дикой ненависти? И помнится ли тебе, что ни один уважаемый сионист с тобой даже не заговаривал?" [314]

И все же, вспоминая много лет спустя собственный просчет в реакции на предложение Сэмюэла, Жаботинский приходит на защиту уайтчеплских евреев.

"Справедливость требует признать, что во всем этом меньше всего, может быть, виновата была сама уайтчеплская масса. Она в подавляющем большинстве искренне хотела нас выслушать. Все, кто посерьезнее, и старые, и молодые, уже тогда понимали, что создалось положение, из которого нужно найти выход положительный, что отыграться вничью тут уже немыслимо. Но как они могли верить в то, что путь, предлагавшийся нами, есть путь возможный?

Со многих сторон, особенно же со стороны официально-сионистской (жалко, что приходится это сказать, но должен), им нашептывали на ухо, что мы только дурачим и себя и публику, что правительство никогда ни за что не согласится на особый полк и что вся затея, как я и предупреждал Сэмюэла, кончится подвохом.

Со стороны правительства план наш явно не нашел никакой поддержки. Ясно, что на такой почве подозрительности и сомнений уже нетрудно было шайке хулиганов создать настроение паники, запугивать каждого, кто пытался серьезно вдуматься в наш проект, что он предатель, что он помогает заманить своих братьев "не в Палестину, а в Верден".

Надо и то признать, однако, что у этого маленького хора оказался первоклассный дирижер: рука, незримо для нас размахивавшая палочкой, принадлежала тому самому приятелю м-ра Кинга м-ру Чичерину" [315] .

26 октября Жаботинский написал Сэмюэлу, объявляя свою кампанию провалившейся и сообщая о закрытии газеты из-за нехватки фондов. Он заверил Сэмюэла, что он и его друзья намеревались продолжить свои усилия в Ист-Энде. Он утешался извлеченным для себя уроком: во всех последующих предприятиях обеспечивать невозможность насильственной обструкции.

Единственным из участников кампании, кто не мог остаться, был Меир Гроссман. Он покинул удобную и доходную работу в Копенгагене и явился по призыву Жаботинского, не рассчитывая на компенсацию. После закрытия газеты дел у него не оставалось, он вернулся в Копенгаген.

Неудача Жаботинского, не сумевшего выполнить обещанное, обрадовала противников его плана, но не охладила сподвижников. Его сторонники-англичане, остро осознавая трудности, связанные с любой вербовочной кампанией, быстро поняли, что причина поражения прежде всего отсутствие опыта на этом поприще. Один из дружески расположенных к нему в Ист-Энде оппонентов пояснил:

"Вы попросту не знаете, как организовываются такого рода мероприятия. Прежде всего вам следовало попросить своего друга Сэмюэла прислать на ваши собрания председателем какого-нибудь там лорда или генерала, а с ним десяток епископов, баронетов и дам — и сотню солдат, рассаженных по залу. Так обставляют свои вербовочные кампании неевреи.

Во-вторых, следовало попросить Сэмюэла напечатать ваше воззвание за государственный счет — тысячами экземпляров, а не несколькими сотнями пропагандистскими усилиями бедняков" [316] .

Полным сюрпризом стали два события, разыгравшиеся в быстрой последовательности и придавшие второе дыхание борьбе Жаботинского.

В Лондон приехал Трумпельдор, безуспешно пытавшийся убедить военную администрацию в Египте не расформировывать Отряд погонщиков мулов. Однажды утром, ровно через месяц после краха истэндской кампании, он пришел к Жаботинскому и предъявил ему записку:

"Прибыли вчера в составе 120 человек и находимся в бараках N. Ниссел Розенберг".

— Кто такой Ниссел Розенберг? — спросил Жаботинский.

— Вы наверняка помните его по Габбари. Он был там одним из моих лучших сержантов".

В казармах действительно находились 120 человек из Сионского отряда погонщиков мулов, после роспуска подразделения добровольно вступили в Британскую армию. Они не были обязаны делать это, правда, по возвращении в Египет они могли быть высланы как русские подданные в Россию, под давлением консула Петрова. Но этот вариант был не очень вероятен.

Какая-то часть из них, возможно, приняла решение из экономических соображений. В конце концов, помимо горстки жителей Египта, все они были ссыльными, беженцами из лагеря в Габбари, без крова и перспектив на работу.

Может быть, рассуждал Жаботинский, их захватил военный угар, замеченный им во многих странах во время поездки по Западной Европе осенью 1914 года. Может быть, кто-то из них верил, что вступление в Британскую армию в Англии поможет в борьбе за еврейский полк, что, в сущности, и было конечной целью их добровольной мобилизации в Александрии: и это, несомненно, оправдывало их опасное путешествие морем. Их корабль действительно напоролся на мину по пути в Англию. Тем не менее в Англию они прибыли в полном составе. Жаботинский сконцентрировал все усилия на том, чтобы они и остались единой группой. Он вызвал на помощь Паттерсона с поста в Ирландии, а сам тем временем кинулся к Эмери, который, немедленно оценив важность существования готовой группы бойцов с военным опытом, стал делать все возможное, чтобы разбросать их по разным частям.

Вместе с Паттерсоном им это удалось — хотя армия, по понятным соображениям, обследуя добровольцев, приняла на пехотную службу только половину. Таким образом, шестьдесят из них были направлены в другие части. Но оставшиеся шестьдесят расквартировались в 20-м Лондонском батальоне, где из них сформировали особую роту.

Они поистине были манной небесной. Торжествующий Эмери пророчески сказал Жаботинскому: "Это, пожалуй, и есть то ядро, которого нам недоставало. Теперь надо только уметь использовать этот факт. Настроение в пользу вашего плана сейчас заметно и в правительстве, и в обществе. Смотрите, чтобы ядро оказалось прочным. Все, пожалуй, зависит от этого" [317] .

Наконец-то после долгой и трудной борьбы с британскими властями Жаботинский был обнадежен. "Настроение" и вправду существовало; в немалой степени — благодаря неутомимым усилиям самого Эмери. Его интерес, первоначально пробужденный Паттерсоном, затем поддерживался логикой и энтузиазмом Жаботинского, и видя потенциальную заинтересованность Великобритании, он присоединился к осуществлению плана Еврейского легиона не просто как сторонник, но как активный участник.

Более того, как раз в это время он был назначен на исключительно влиятельный государственный пост — в результате второго значительного события той поздней осени.

6 декабря пало правительство Асквита, и премьер-министром стал Ллойд Джордж. Эмери занял должность секретаря Военного кабинета и Королевского Военного кабинета. А вскоре пролегионерский лагерь в Уайтхолле получил пополнение в лице Рональда Грэхема, которого Жаботинский познакомил с идеей легиона в Каире два года тому назад. Ему предстояло теперь занять пост заместителя министра иностранных дел — при этом палестинские дела тоже проходили по его ведомству.

Упрочившись таким образом в своей позиции, Ллойд Джордж был готов открыть фронт в Палестине, несмотря на возражения Генерального штаба, все еще цеплявшегося за теорию Китченера.