Чтение онлайн

Разгромив еврейских литераторов, он принялся громить иврит и тех, кто им пользовался:

"Еврейская община, по плану вернувшаяся в Палестину, будет лишена общего языка. Для абсолютного большинства из них иврит — язык богослужения, не предназначенный для письменной и разговорной речи.

Те, кто лучше других им владеет, представляют наименее из них образованных и наименее способных на формирование государства. Из тех же, кто агитирует за еврейское государство в Палестине, очень немногие в состоянии поддержать и двухминутную беседу на иврите" [292] .

Более того, он разыгрывал озабоченность судьбой евреев, которые останутся вне Палестины и которых неизбежно "пригласят на выезд".

Его наиболее серьезные опасения — за свое собственное положение в обществе — ясно отражены в сарказме пространного рассуждения. Он писал: "Если евреи вернутся в Палестину, президенту Правления местной администрации предложат попечительство над районным советом Иерусалима, а не Вест-Райдинга в Йоркшире; председателю судейского совета Палаты лордов (лорду Редингу) предложат возглавить Бейт Дин [293] , а не апелляционный суд; меня же пригласят специализироваться в распределении раввинов в ливанском герцогстве, а не англиканских пасторов в Ланкастере" [294] .

В свете большого урона, нанесенного Монтэгю делу еврейского национального возрождения, стоит отметить меру его собственной приверженности еврейской вере, из-за которой он так страстно и в таких воинствующих тонах требовал исключительного признания в глазах государственных деятелей-неевреев. Как раз в тот период разыгрывался его роман с "отчаянно любимой" им Ванессой Стэнли, фигурой, известной в лондонских высокопоставленных кругах (она была близким другом и поверенной премьер-министра Асквита). Влюбленные в течение нескольких лет воздерживались от матримониальных планов, поскольку она была христианкой, а он евреем. Ее длительное сопротивление идее обращения в еврейство подогревалось и обществом, в котором она вращалась, и, кроме того, очень ясным и отчетливо выраженным отвращением к еврейской религии как таковой. Когда же она согласилась наконец перейти в еврейство, то призналась, что не испытала духовного перерождения: "Не хочу обманывать тебя касательно моих намерений, — пишет она. — Я никогда не буду считать себя еврейкой, так как не думаю о тебе как о еврее".

Она была права по отношению к Монтэгю. Связь Монтэгю с иудаизмом была весьма хрупкой, и уговаривая ее согласиться на переход в еврейство, он подчеркивал, что иудаизм для нее будет очень необременительным. "Я, — пишет он, — никогда не думал о себе как о еврее. Эта мысль не оказывает на меня влияния. И, ты убедишься, не будет [его далее оказывать]… [еврейство] не накладывает на меня никаких обязательств, кроме очень нечастого визита в синагогу и Пасхи с моей матерью".

Учитывая ее острую привязанность к христианству и поверхностную, по его собственному признанию, — Монтэгю к иудаизму, почему же именно ей предстояло обращение? Причиной, в то время широко известной, было условие, введенное отцом Монтэгю, лордом Суэйтлингом, в его завещание: в случае, если кто-либо из его детей женится на нееврейке или перейдет в другую веру, он потеряет свою долю от его необъятного состояния. Ванесса, девушка честная, объяснила, что намерена соответствовать "формулировке" ради матери Монтэгю, и "потому что полагала, что легче быть богатым и счастливым, чем бедным" [295] .

Английские ассимиляторы первыми с британской стороны попытались повлиять на позицию уайтчеплских евреев. Видный член Англо-Еврейской ассоциации, Леопольд де Ротшильд, сформировал комитет, выступивший с призывом к евреям русского подданства вернуть долг стране, предоставившей им убежище; и он открыл пункт по вербовке добровольцев. Их призыв поддержал Герберт Сэмюэл, назначенный к тому времени на пост министра внутренних дел. Результат остался нулевым.

Тем временем деятельность Жаботинского привлекала внимание в рядах правящей партии либералов. Депутат парламента от Либеральной партии Джозеф Кинг провокационно запросил министра внутренних дел о деятельности русского журналиста Владимира Жаботинского, агитирующего за создание еврейского военного подразделения. Кинг интересовался, был ли он уполномочен в какой-либо степени правительством.

Жаботинский отреагировал немедленно. Он отправил Кингу письмо с просьбой его выслушать. Кинг согласился встретиться с Жаботинским в клубе Либеральной партии.

"Войдя в вестибюль, — писал Жаботинский, — я увидел, что мистер Кинг разговаривал с невысоким господином вида худощавого, но не великобританского: желтоватое, почти изможденное лицо, несколько желчное. Барышня с историко-филологическим образованием сказала бы: "напоминает Торквемаду"; барышня с образованием литературным сказала бы: "нечто мефистофелевское". Мистер Кинг, увидев меня, кивнул головой и показал на кресло; его собеседник нервно дернул бороденкой и посмотрел в сторону. Потом они простились, тот ушел, а мистер Кинг повел меня в угол к дивану.

— Ист-эндские друзья мои, — сказал он, — горько жаловались мне на вас. Говорят они вот что: и без того идет уже, в печати и просто на улице, травля иностранцев в штатской одежде, а тут еще вы подливаете масла в огонь.

— М-р Кинг, скажите правду: а если я исчезну — "травля" прекратится?

— К сожалению, вряд ли. Массам трудно это переварить; как же так, здоровая молодежь, выросла вместе с нами, и тем не менее…

— Хорошо. Теперь допустим, м-р Кинг, что мой план никуда не годится и что я к вам лично обращаюсь с просьбой: будьте добры, дайте совет. Где выход? Не служить до конца? Глядеть, сложа руки, как растет в Англии расовая ненависть в самой отравленной форме — ненависть людей, которых посылают на смерть, против людей, которым дозволено жить?

— Должен признаться, — сказал он, — что я отчасти это все уже излагал моим ист-эндским приятелям. Я им говорил, что лучше всего было бы, если бы значительное количество иностранных евреев сразу пошло волонтерами в армию, наравне с нашей молодежью…

— Позвольте не согласиться. Ваше требование, м-р Кинг, совершенно несправедливо.

— Почему несправедливо?

— Потому что нет абсолютно никаких оснований требовать от них службы наравне с вашей молодежью. Ваша молодежь — англичане; если Англия победит — их народ спасен. Наши — другое дело: если Англия победит, то шесть миллионов их братьев останутся в том же самом аду, что и теперь. Не может быть речи об одинаковой жертве там, где нет одинаковой надежды.

— Мистер Жаботинский, — возразил Кинг, — а вы что предлагаете?

— Компромисс. По справедливости, Англия может требовать от иностранного еврея только двух вещей. Во-первых, принять участие в защите самой территории Англии, т. е. этого острова, где он пользуется гостеприимством: по-вашему — "home defence". Во-вторых, биться за освобождение Палестины, потому что это "дом" его племени: по-нашему "heim". "Home and Heim": в этом заключается моя военная программа для ваших Ист-эндских друзей.

Он подумал и вдруг сказал:

— Вы мечтатель.

Зал, где мы с ним сидели, был весь увешан портретами покойников, бывших когда-то членами этого самого либерального клуба. Я указал на них:

— Все мечтатели.

— Я подумаю, — сказал он мне в заключение, — и переговорю с товарищами-депутатами. Вот не знаю только, стоит ли говорить об этом с моими уайтчеплскими друзьями?

— Это зависит, — ответил я, — от того, кто они такие.

— Одного, самого, пожалуй, важного, вы уже видели: это — тот худощавый джентльмен, с которым я давеча беседовал в приемной. Сам он не еврей, и ему военная служба не грозит — он уже давно в "опасном" возрасте, а это теперь самый безопасный возраст. Но он очень интересуется этим вопросом. Он русский эмигрант, мистер Чичерин. Хотите познакомиться?

— Нет, — сказал я.

— Замечательно, — отозвался м-р Кинг, — я задал ему тот же самый вопрос о вас, и он дал мне тот же самый ответ. Очень странно, до чего россияне иногда друг друга терпеть не могут. Мне минутами казалось, что, если бы мистер Чичерин имел на это власть, он бы с удовольствием посадил вас за решетку, а теперь мне кажется, что чувство это взаимное.

— Вполне, — подтвердил я от всего сердца. Правда, я тогда мало знал о будущем советском комиссаре по иностранным делам — он, кажется, не принадлежал к кругу эмигрантских знаменитостей…