Чтение онлайн

Впечатления Жаботинского от жизни в бараках, как он писал позднее, представляли мало интересного, и он отмечал только одно — что служил, как и все рядовые, разве что не был так же молод и поджар, как они.

"О казарменных моих переживаниях подробно рассказывать не стоит: служил рядовым, как все рядовые, только без той молодости и ловкости, что полагаются рядовому. В первые дни, пока у меня еще ломило предплечья от антитифозной прививки, подметал полы в нашем бараке и мыл столы в столовой у сержантов. Сержант Блитштейн из нашей роты сказал мне: "Отлично вымыли. Сержанты даже хотят просить полковника, чтобы вас вообще назначили на эту должность при нашей столовой" [329] .

О своих соратниках он вспоминает тепло и с юмором: "Большинство, конечно, уроженцы России, в том числе три или четыре субботника чистой русской крови, по-еврейски "геры", как полагается, белокурые, синеглазые, притом с очень чистым произношением по-древнееврейски — по-русски зато уже говорили с акцентом. Один из них, Матвеев, добрался до Палестины всего за несколько дней до войны: пришел пешком из Астрахани в Иерусалим прямо через Месопотамию, в субботние вечера он очень серьезно напивался, совсем по-волжскому, и тогда ложился в углу на свою койку и в голос читал псалмы Давидовы в оригинале из старого молитвенника. Еще там было семь грузинских евреев, все с очень длинными именами, кончавшимися на "швили". Забавно было слышать, как английские сержанты ломали себе над ними языки по утрам во время перекличек: "Паникомошиашвили!" — "Есть!" Это были семеро молодцов как на подбор, высокие, стройные, с правильными чертами лица, и первые силачи на весь батальон. Я их очень полюбил за спокойную повадку, за скромность, за уважение к самим себе, к соседу, к человеку постарше. Один из них непременно хотел отнять у меня веник, когда меня назначили мести. Другой, Сепиашвили, впоследствии первый в нашем легионе получил медаль за храбрость. Кроме того, были среди нас египетские уроженцы, с которыми можно было договориться только по-итальянски или по-французски. Два дагестанских еврея и один крымчак поверяли друг другу свои тайны по-татарски. А был там один, по имени Девикалогло, настоящий православный грек, неведомо как попавший к нам, и с ним я уже никак не мог сговориться: если бы сложить нас обоих вместе, то знали мы вдвоем десять языков — только все разные" [330] .

Шел месяц март, британские войска в Палестине были на подходе к Газе, за которой должно было последовать наступление на Иерусалим, но ответа на меморандум Жаботинского и Трумпельдора кабинету министров не было. Эмери, терпя уничижительные замечания от старших чинов Военного министерства, неутомимо теребил свое кабинетное начальство поспешить с рассмотрением вопроса.

Глубину беспокойства Жаботинского можно ощутить по письму в ответ на приглашение прочитать лекцию в Уайтчепле.

"Пожалуйста, имей в виду одно, — если я соглашусь на выступление в Уайтчепле, то только лишь о легионе. Ни о Бялике, ни о "Изкоре", никаких злободневных или академических тем. Либо легион — либо ничего" [331] .

Другого случая, когда Жаботинский отказался прочесть лекцию о Бялике, нет. Творчество великого поэта, получившего национальное признание в России благодаря феноменальному переводу Жаботинского, представляло для Жаботинского не только величие возрожденной литературной традиции на иврите, но и квинтэссенцию еврейского национального возрождения; и он никогда не отказывался от возможности передать красоту и страстность поэзии Бялика.

Приезжая в Россию в период пребывания в Турции и теперь в Англии, через все насмешки и ненависть, выпавшие на его долю, он неизменно был готов раскрывать еврейской публике, в большинстве своем почти ничего не знавшей о возрождении ивритской литературы, значение Бялика. И конечно же, не следует исключать вероятность, что его настоятельное "легион или ничего" было также вызовом оппозиции, подавившей его деятельность в Уайтчепле за полгода до того.

А тем временем, пока Жаботинский ждал реакции кабинета, "чувства", о которых говорил Эмери, и сами руководящие принципы британской политики переживали перемены гораздо более значительные.

Смесь влияющих друг на друга сложных обстоятельств требовала разрешения и зависела от этой переработки.

Ни Жаботинский, ни Вейцман, ни, пожалуй, кто-либо вне узкого круга посвященных в дела британского и французского правительств, не знали о секретном соглашении между ними от мая 1916 года. Они опирались на общепринятое к тому времени мнение, что турецкая империя распадется; но реализация соглашения разрушила бы все чаяния сионистов. Франция считала Сирию (включая и Палестину) своей сферой влияния и даже зоной непосредственного контроля в свете тесных контактов с местными католическими учреждениями и исторической связью со времен крестоносцев. Англичане частично согласились на французские требования. Они отдали Франции сирийское побережье (включая Ливан) в южном направлении, до уровня к северу от Акры. Англичане хотели полосу Палестины с Акко и Хайфой и на востоке с Месопотамией. Месопотамия, считали они, должна находиться под их контролем.

Англичане планировали передать Месопотамию в руки Хашимитской династии из Хиджаза заодно с материковыми землями Сирии. Так было обещано и скреплено щедрым даром правящему шерифу Хусейну в обмен на восстание против Турции, которое он обещал разжечь среди арабского населения империи.

Вопрос о Палестине оставался открытым.

Англичане выдвинули предложение во время переговоров, чтобы Франция рассмотрела "устройство дел относительно Палестины с учетом полнейшего воплощения еврейских устремлений" [332] .

Они предусматривали развитие страны евреями и в конечном итоге еврейское правление по всей стране — за исключением святых мест христианства. Французское правительство отреагировало отказом.

Таким образом, стороны пришли к соглашению, что часть Палестины к югу от британской зоны перейдет под международный контроль.

В период переговоров по этому соглашению относительно владений Турции в Азии британское правительство твердо придерживалось решения не брать на себя управление всей Палестиной, — и это недвумысленно было разъяснено Герберту Сэмюэлу, когда в начале войны он подал свои два меморандума. Сэр Марк Сайкс, выработавший соглашение с французом Жоржем Пико, не только "придерживался его буквы", он был лично убежден в его справедливости.

Сайксу предстояло сыграть значительную роль в истории сионизма того периода, но к моменту его переговоров с Пико он совершенно не был осведомлен о сионистском движении.

Его представление о евреях зиждилось на недолюбливании стереотипа "международного капиталиста" и еврейских ассимиляторов, которых он презирал за отсутствие корней.

Первое его знакомство с сионизмом произошло в период переговоров с Пико. Ему представилась возможность прочесть меморандум Герберта Сэмюэла от марта 1915 года, не совпадавший по духу с его соглашением.

Тем не менее этот меморандум, по-видимому, убедил его начать поиски возможности включить в свои предложения еврейский аспект.

Сэмюэл познакомил его с раввином Мозесом Гастером, видным сионистом, и они неоднократно виделись в 1916 году. Хоть и явно под влиянием Гастера, Сайкс выступил с предложением лишь одной разработанной идеи — создания в Палестине государства под управлением арабов, в котором сионистская организация будет способствовать еврейскому поселению. Гастер, склонный к секретности и ревниво относящийся к своим контактам, скрыл свои встречи с Сайксом от Жаботинского и Вейцмана.

Но в жизни Сайкса возник новый драматичный элемент. В конце октября 1916 года в Англию приехал Аарон Аронсон с предложением сотрудничества в случае британского наступления в Палестине. Аронсон, чья роль в победе сионистских устремлений до сих пор не получила заслуженного признания, был натуралистом с мировым именем, обладавшим непревзойденными познаниями о природе Палестины. В 1915 году, вместе с группой последователей из Зихрон Якова [333] он организовал в тылу у турок группу НИЛИ [334] , снабжавшую разведданными и англичан.

В результате искусного маневрирования турецкие власти разрешили ему выехать из Палестины — под предлогом научной работы. Он прибыл в нейтральную Данию, а оттуда, по соглашению с британским послом, в Англию. Он представил англичанам массу полезной для армии информации; исключительный ум и хорошо продуманный доклад о специфике военных действий, предстоящих Британской армии в Палестине, произвели сильное впечатление в Лондоне.

Одним из его собеседников оказался Марк Сайкс.

Любовь Аронсона к земле Палестины, его горячий патриотизм пали на благотворную почву, преобразившую Сайкса в активного сиониста.