Одна из двух роз
Шрифт:
Кардинал, очарованный и побежденный, расцеловал ее, поздравив себя с правильным выбором. Наконец-то изящество, смех и веселье украсят жилище английских королей, где случилось столько печального.
22 апреля Генрих и Маргарита были обвенчаны в аббатстве Тичфилд, тоже принадлежащем кардиналу и расположенном неподалеку от Уинчестера. Великолепная церемония стала словно зарей новой жизни для только что рожденной пары, сияющей молодостью, и она принесла им счастье, потому что брачная ночь принесла наслаждение им обоим. Генрих не имел большого любовного опыта, но, влюбленный, он обращался с юной женой очень нежно, ласково и деликатно, что было большой редкостью в те грубые времена. Он сумел разбудить желание в ее созревшем для физической любви теле, и Маргарита испытала блаженство. Она была в восторге от их совместного открытия и чутко отвечала на все желания мужа, тая в себе прихотливый темперамент своего отца и рода Валуа. Генрих проснулся рабом той, кого сделал женой. И с этого дня он передал в ее хорошенькие ручки власть, которой тяготился и которую она с удовольствием взяла.
Когда поутру молодые супруги получали поздравления от двора, кардинал возблагодарил Господа Бога за помощь. От юной пары веяло согласием и счастьем, и этот союз должен был принести долгий мир всему королевству, которое так в нем нуждалось, даже если не все понимали это.
Завоевав короля, Маргарита хотела испробовать власть и над своими подданными. Ей предстояло покорить лондонцев. «Радостное прибытие» в Лондон и венчание там на царство было главным событием в череде свадебных торжеств, которые начались так радостно. Маргарита хотела в этих торжествах забыть странное чувство, похожее на упрек или раскаяние, оставшееся у нее после брачной ночи. Поначалу она опасалась грубости, обыкновенной спутницы супружеских постелей, но потом с наслаждением отдалась застенчивым ласкам, удваивая их сладость воображением: словно бы расточал их ей другой… Теперь она хотела обожания толпы, которое во много раз увеличило бы ее супружеское счастье.
– Тогда-то я и узнаю, что значит быть королевой, – говорила Маргарита своей фрейлине Ализон де ла Гранж, с которой они выросли вместе и которой единственной было позволено остаться с ней. – Меня уверили, что народ любит своего короля, и если я сделаю его счастливым, он будет мне благодарен и полюбит меня.
К своему сожалению, она узнала, что придется набраться терпения и подождать еще месяц. Лондон хотел украсить себя и как следует подготовиться к торжествам. К тому же из-за бури и у королевы не было достойных нарядов, которые предстояло сшить. На самом деле – но никто не посмел бы сказать об этом королеве – дело было в парламенте. Парламент не хотел давать денег на торжества в честь женщины, которая не только не привезла никакого богатства, явившись в одной рубашке, и которую предстояло еще одевать!..
Наконец был назначен день приезда в столицу – 28 мая, так что настало время пускаться в путь: Лондон приготовился. День был чудесный, ярко сияло солнце, и повсюду благоухали цветы, какими с большим искусством украшает себя английская весна. Красота радовала глаз. В придорожных тавернах пиво текло рекой, и огромный город – самый большой в Европе в ту пору – походил на поле маргариток. Ими были украшены все дома, они смотрели изо всех окон, все статуи святых украсились гирляндами. В прическах, на шляпах, за поясом, на корсаже – всюду виднелись маргаритки. Так пожелал кардинал Уинчестерский и широко открыл для такого торжественного случая свой кошелек. Однако приезд юной королевы не вызывал энтузиазма, который обещало море маргариток. Ее красота изумляла, поражала, но не больше… Глостер умело воспользовался месяцем, подаренным ему парламентом.
У его посланцев, щедро снабженных золотом, хватило времени, чтобы хорошенько подготовить толпу. Люди шептались между собой, что француженка мало того, что приплыла голышом, но и обойдется стране недешево, потому что в брачном контракте прописаны большие потери английских земель. (А что было бы, узнай Глостер про Мэн?!) Позабыв о своих поражениях и о том, что Франция понемногу теснит их обратно к морю, англичане чувствовали себя обиженными.
Но Генриха IV приветствовали с восторгом. Народ обожал хрупкого молодого человека, которого кое-кто уже называл «святым». Маргарита, не ведающая низкого чувства зависти, радовалась популярности мужа и, чтобы не огорчать его, прятала собственную печаль, хотя слезы наворачивались у нее на глаза. Она их сдерживала, хотя одна слезинка все же скатилась у нее по щеке. Ехавший рядом Саффолк, внимательно следивший за молодой четой, не мог ее не заметить. Заметил и пришел в неописуемую ярость. В один миг он подскакал к кардиналу Бофорту.
– И это называется встреча? – грозно спросил он. – Эти лондонцы, они что, совсем разум потеряли?
Кардинал Уинчестерский только пожал плечами. Он и сам наблюдал с недовольством неожиданное поведение толпы, но прекрасно понимал, откуда дует ветер.
– Глостер постарался представить нашу маленькую королеву в самом черном свете. Но не могу не заметить, что есть и ваша доля вины в тех сплетнях, какие разнесли его посланцы.
– Вины? Какой вины? Парламент поблагодарил меня за успех моего посольства и помолвку.
– Так-то оно так, но это было давно. А теперь я собственными ушами слышал толки, что вы испытываете к королеве уж слишком нежные чувства. И даже говорят, что она отвечает вам взаимностью.
– Никто безнаказанно не посмеет сказать мне такое в глаза! Моя жена – придворная дама ее величества, ее фрейлина!
– Но всем известно, что леди Саффолк – самая миролюбивая и самая неревнивая женщина на свете. Она счастлива уже тем, что видит вас хотя бы изредка. Впрочем, думаю, королева обворожила и ее.
– В любом случае мои чувства не касаются Глостера. И если он посмеет клеветать на ее величество…
Мощная рука Саффолка искала эфес шпаги.
– Пожалуйста, без опрометчивости. Мы пока еще ничего не проиграли. Народ не в восторге, но изумлен красотой. Пройдет немного времени, и ему понравится любезность его королевы. А пока мы сами займемся самыми горластыми крикунами.
– С этого и надо было начинать. А королеве хорошо бы сказать несколько ободряющих слов, чтобы мужественная девочка не расплакалась. Вы только посмотрите на нее, она совсем ребенок!
Саффолк кипел от гнева, он охотно бы растоптал копытами своей лошади этих краснорожих пьяниц, этих злобных завистниц, присосавшихся взглядами к Маргарите, этих слизняков вокруг розы! Но что от этого толку? Он ничем бы ей не помог. Нужно было набраться терпения и победить Глостера его же собственным оружием. Или другим, если первого окажется недостаточно.
Через два дня Маргарита, едва не сгибаясь под тяжестью пурпурной, отороченной горностаем мантии, стояла в Вестминстерском аббатстве, где ее торжественно короновали.
Потом, восседая на троне Эдуарда Исповедника, она принимала почести от всех знатных людей королевства, от друзей и врагов вперемешку. Каждому она улыбнулась, для каждого нашла ласковое слово. Только Саффолку она ничего не сказала. Но когда он опустился перед ней на одно колено и подал шпагу, Маргарита вложила всю свою любовь в улыбку, такую лучезарную и нежную, что сердце старого кардинала невольно сжалось. Ее улыбка была признанием, и многие это поняли. Многие, но не его величество король. Он обожал жену, видел в ней ангела того самого рая, о котором мечтал всю жизнь.
Справившись с пережитым разочарованием, Маргарита занялась украшением жизни супруга. Жизнь в Англии мало походила на ту, которую вели во французских замках. Жак Кёр привез французам на своих волшебных кораблях дыхание новой эпохи – эпохи Возрождения. На другом берегу Ла-Манша жили еще в глубоком Средневековье. Сеньоры в своих уродливых донжонах держали настоящие армии, позволяя себе бросать вызов своему правителю. Священные права короля уважались только на словах, а властью и деньгами распоряжался парламент, и договориться с ним было нелегко. Чтобы править, королю нужна была железная рука, это Маргарита поняла очень скоро. По счастью, такая рука была у кардинала Уинчестерского, и действовала она безотказно. Он умел держать в узде строптивого Глостера и многих других.