Чтение онлайн

– Эй ты, не спи, - тошнотворная вонь нашатыря не дает мне отключиться и хоть на миг позабыть, какой я дурак.

========== Главы 19-20 ==========

Глава 19

Я не хотел, чтобы Вера погибла. Только не так, не из-за меня, не моим заложником. Признаться, в этот момент я впервые в жизни полностью теряю самообладание. Бессмысленно вырываюсь из рук санитаров, кровь хлещет из раны на бедре, каталка становится скользкой, но я продолжаю биться, как рыба в сети рыбака. Мне хочется стиснуть пальцы на чьем-нибудь горле, на чьем угодно – тут все враги.

– Спокойно, мистер, вам нужно лежать.

Чужое горло в пределах досягаемости: тонкое, женское, настолько хрупкое, что его можно сломать одним нажатием. Это неожиданно успокаивает.

Кто-то перетягивает мне ногу жгутом, кто-то вспарывает мокрую от крови одежду, но я вижу только женское лицо в ореоле яркого света.

– Все будет хорошо, - уверяет она и шепчет, - милый.

Я замираю, как кролик под гипнотическим взглядом удава, и уже не сопротивляюсь, когда мои руки прижимают к бортам каталки и на запястьях щелкают наручники.

– Лежите спокойно, иначе истечете кровью, - велит женщина, наклоняясь, чтобы посветить мне в зрачок. На грудь нацепляют кардиодатчик.

– Пульс сто двадцать три. Давление семьдесят на ноль…

– Готовьте кровь. Мистер, смотрите на меня, не закрывайте глаза. Смотрите на меня!

Перед глазами в серебристо-дымчатом мареве плывет ее лицо, пугающе похожее на кого-то родного, но бесконечно далекого. Сердце пропускает удар… и стучит дальше. По прозрачным трубкам течет густо-красная жидкость.

– Как его состояние? – раздается резкий мужской, тот – командирский, голос. – Он может говорить?

– Стабилизируется. Да, говорить может.

– Отлично, выйдите все.

Несколько минут никто не подходит ко мне, накатывает безразличие, и в тоже время остывшее от драки тело посещает масса неприятных ощущений: боль от ран, слабость и озноб. Я лежу и стучу зубами, не ожидая ничего и никого, просто чувствуя себя, как какое-нибудь дикое раненое животное.

– Плохо вам, Райт?

– Кто вы?

– Плохо, я вижу, - мой собеседник не спешит подойти, разглядывая меня со стороны, - надеюсь, вы не потеряете сознание прежде, чем я закончу говорить?

– И не надейтесь!

– Храбритесь? А вы молодец! Ладно, приступим к делу. Скажу вам честно, меня устраивает, что все так повернулось. Согласись вы сотрудничать с лефтхэндом, и мы потеряли бы бесценную возможность исследовать особенности вашего уникального организма. Вы, конечно, скажете, что это бесполезно, ведь лучшие нейрофизиологи Великой Оримской империи не сумели найти корень зла в вашем теле. Но у них не было тех возможностей, которые имеем мы. Здесь, в Акваториуме Шурта, вас не защитят гуманные оримские законы, и мои специалисты сумеют выбить из глубин вашего мозга все тайны.

О! Я вижу, вам страшно? Что ж, добровольное сотрудничество упростит нашу работу и сделает ваше дальнейшее пребывание на Шурте более комфортным.

– Обломись, собака! – отвечаю я.

Он делает шаг, его фигуру в деловом костюме (выпендривается, сволочь!) заливает яркий режущий глаза свет, и слезы текут уже ручьями, но у меня получается разглядеть вздернутый нос, широкое скуластое лицо, лоб с большими буграми. Теперь я его уже не спутаю ни с кем!

– Как грубо, - укоризненно качает он головой, - и совершенно бесполезно. Мы не знакомы, но я знаю о вас больше, чем вы сами знаете о себе. Вы – форменный психопат и убийца, ваши реакции на события не отличаются разнообразием, их легко предсказать. Вы сначала делаете, а потом долго и мучительно рефлексируете, часто приходя к совершенно нелогичным выводам. Возможно, причина в том, что вас все используют вслепую, как марионетку. Вы не умеете строить диалог с людьми, в этом все дело. Вы слышите только себя и тех тараканов, которые в большом количестве живут в вашей голове. И это не говоря о ярко выраженном сомнамбулизме, который предупреждает о грядущем слабоумии. В вашем роду не было больных шизофренией?

– Заткнись!

– Вот! Все, что вы можете – это огрызаться, не пытаясь пойти на контакт, выслушать собеседника.

– Чего тебе надо?

– Просто чтобы вы выслушали и обдумали мои слова. У вас будет время. Поговорите об этом с братом… Да-да, а вы думали, я не знаю? Ваша зацикленность на умершем родственнике тоже весьма интересна с точки зрения нейропсихических процессов…

– Сволочь! Какая же ты сволочь! – шепчу я с яростью, понимая, что меня разводят, как старшеклассницу на секс, но ничего не могу с собой поделать.

– Ну да, ну да, - он приближается и вдруг с силой вдавливает пальцы в пропитавшуюся кровью повязку на боку. Боль при этом такая резкая, что я не могу даже выдохнуть оставшийся в легких воздух. В глазах темнеет, пальцы, похожие на шило, буровят свежую рану.

– Сестра, - непринужденно окликает мой мучитель, - поменяйте повязку. До скорого свидания, мистер Райт, поправляйтесь скорее! Нас ждет долгое и плодотворное сотрудничество.

– Он просто провоцировал тебя, чтобы посмотреть на твои реакции, - спокойно объясняешь ты, когда этот выродок убирается, - у тебя в изголовье энцефалограф стоит. Вначале тебя напугали, потом разозлили, заставили испытывать стыд, а затем – сильную боль. У меня нехорошие подозрения, что в твоем бывшем секретном подразделении «М» имелся осведомитель.

– Это и я уже сообразил, - отзываюсь я. На меня накатывает усталая обреченность. По левому боку разливается жгучая боль, которая буквально сжигает меня дотла.

– Как думаешь, кто? Бэтти?

Похоже на то. Не хочется грешить на девчонку, но подозревать Веньяра или Рэндела кажется немыслимым.

Ты наклоняешься, поправляя простынь, накрывающую мою перетянутую бинтами грудь. В глазах мучительное сочувствие мешается с чем-то непонятным: стремлением ободрить, поддержать, теплотой и гордостью.

– Корд, он ведь прав, - с трудом сквозь сжатые ознобом зубы говорю я, - я психопат. Я вижу тебя, говорю с тобой, а они там, у мониторов, строят предположения и выдумывают диагнозы. Суки! Тебя ведь нет, правда?

– Как тебе угодно, братишка, - теплые ладони гладят мне лоб и щеки, к ним хочется прижаться, как в детстве к маминым, - Дан, ты весь горишь, лихорадка началась.

– Знаю. Холодно.

Ты отыскиваешь где-то одеяло, накрываешь меня до самого подбородка. Мои руки дергаются в исступленном желании дотронуться до тебя, взять за руку, дрожь не отпускает в тепле и будто даже усиливается. Ты мягко улыбаешься, когда мне удается сжать твою ладонь, садишься на краешек каталки.

– Помнишь, как-то ты сильно порезал руку? Шел десятый день после смерти мамы, ты случайно разбил ее любимую вазу с зимними цветами.

Помню, я ведь разревелся тогда, как ребенок. Пытался собрать осколки, чтобы склеить, будто это вернет и маму. А когда заметил порез на ладони, натекла уже целая лужица крови, я в ней весь был испачкан. Взглянул на руку, а там оголенное, уже не кровящее мясо.

– Я грохнулся в обморок.

– Помнишь свои ощущения в тот момент?

Сжимаю твою руку и старательно припоминаю, игнорируя озноб и боль. Было… странно. Меня будто обложили со всех сторон серыми ватными подушками, я упал в них и перестал чувствовать, хотя видел твое испуганное лицо и даже слышал ободряющие, успокаивающие слова, которые ты бормотал, перетаскивая меня на диван, устраивая на подушках. Ты не ругался из-за вазы, а кроме тебя, ругать меня было уже некому. Мы ведь остались одни.