Чтение онлайн

Я в который уже раз снова переживаю, что у меня не работает фотоаппарат. Еще прошлым вечером пыталась разобраться в неполадке, даже засветила одну пленку, чтобы посмотреть, что с ней происходит внутри фотоаппарата. Делаю вывод, что он периодически действительно самопроизвольно мотает пленку вперед, до самого конца, а потом может сматывать якобы отснятую пленку обратно в кассету, не оставляя язычка, и высвечивать Е на табло. Попыталась снять моих спутников у костра, вставив новую пленку. Игорь говорит, что у них в бригаде есть мужик, который разбирается в фотоаппаратах. Но ведь мой аппарат не механический, вдруг что-нибудь случилось в электронике. Если точно знать, что починят, тогда можно сделать лишний крюк, а так…

Дарю Олегу короткий кусок веревки, служивший мне лямкой для протаскивания каяка по тундре и на мелководных участках реки. В глазах Олега огромный восторг: настоящая веревка — это большая ценность для оленевода. Мы прощаемся и расстаемся. Люди уходят в темноту. Я вздыхаю, разлука всегда тосклива.

Но перед глазами у меня все еще стоит яркая картина, которую так и не смог запечатлеть мой фотоаппарат: невысокие горки, голубое небо, вездеход с антенной рации, шуршащая масса оленей, бегущая по кругу, зеленые кочки тундры. Ловкие, загорелые до черноты мальчишки с арканом в руках, застывшие в броске…

Утром в моей долинке нависли лохматые тучки, кусками поглотившие окрестные вершины. Казалось, вот-вот заморосит дождь. Неужели опять непогода? «Смотри, — всплывают в голове спокойные слова старика, — сейчас хорошо, а может быть очень хреново». Он так усилил это «хреново», так выразил в этой фразе всем своим видом, насколько здесь бывает действительно хреново, что у меня аж мурашки поползли по спине.

Но морось проходит, это был локальный дождик, и настроение мое улучшается, даже несмотря на то, что в окошечке несколько раз жужжащего вечером фотоаппарата снова горит ненавистная мне буква Е.

Оставляю на стоянке каяк, а также дежурный, не развязываемый, практически невостребованный пока гермомешок с двумя газовыми баллонами, двумя банками тушенки, топором и фальшфейером. Оставляю и большой котелок с небольшим количеством мяса и макарон — сварю, когда вернусь с первой ходки.

Широченную заболоченную водораздельную долину, на которую я вышла, которая распахивалась за стиснутыми горками верховьями речки, назвать перевалом никак не поворачивался язык. Этакая равнинная осоковая тундра, тянущаяся полосой километра в 2–3 шириной, окаймленная пологими каменистыми горами, с озерами в центральном понижении, с полным отсутствием кустарников. Подъема практически не чувствовалось, и перевальный рубеж отследить здесь было невозможно. На горизонте, словно далекие острова в море, торчали из колышимых ветром волн осоковых пространств острые вершинки дальнего хребта.

Тундра была мокрой, между стебельками осочек стояла вода, кочки были некрупные, и ноги могли лишь проваливаться в воду между ними, не находя достаточной по площади опоры. Сначала я даже не могла найти местечко, чтобы скинуть рюкзак и подышать — нигде не присесть — все мокро. «Но зато здесь вполне можно вести каяк на веревочке», — мысленно отмечала я и радовалась такому факту.

Еще мне в голову как озарение приходит мысль о том, что я могу перехитрить фотоаппарат. И почему же я не догадалась об этом раньше! Если после съемки нескольких кадров фотоаппарат начинает самопроизвольно мотать пленку вперед до конца, мне нужно просто после каждого кадра вынимать батарейку!

Вижу — потрясающее освещение, над дальними горами полосами светит солнце. Ах, у меня же в фотоаппарате перемотанная вперед пленка с отснятой вчера вечером парой кадров. Может, фотоаппарат еще не смотал пленку в кассету. Фотоаппарат лежал в чехле. Даже если он самостоятельно делал кадры в темноте палатки, пленка должна была остаться незасвеченной. Чтобы сохранить эту пленку для будущей съемки нужно перемотать ее в кассету вручную, оставить незатянутым язычок, чтобы потом можно было вставить эту кассету повторно.

Надо торопиться, световая панорама быстро изменяется! Не ленюсь. На широком просторе, посреди болота, на леденящем ветру вытаскиваю гермомешок и внутри него, в непроницаемо темном пространстве, провожу необходимые манипуляции. Убираю спасенную кассету до худших времен, а пока достаю новую, вставляю, делаю несколько кадров, вытаскиваю батарейку, издаю победный клич и радостно шествую дальше.

Надо сказать, что долго радоваться мне было не суждено. На очередном приглянувшемся мне пейзаже удовлетворенно достаю фотоаппарат, вставляю батарейку… Этот негодный предмет цивилизации в моих руках мгновенно зажужжал, со скоростью автоматной очереди, без передыху проматывая вперед кадры (с засветкой или нет, мне было неизвестно). «Вот зараза!» — ругаюсь я. Фотоаппарат затих, припадаю к окошечку — Е не горит! Затаив дыхание, щелкаю кадр. Фотоаппарат тут же снова резво зажужжал, быстро промотав пленку, на этот раз уже до конца — на табло высветился ноль. И тут же заработал, сматывая пленку в кассету. «Все! — в сердцах решаю я. — Бесполезно! Нет у меня фотоаппарата, про него нужно просто забыть…»

Началось понижение, пошли водотоки в сторону Танюрера. Тундровые кочки становились суше. Долина сужалась. Появились каменистые участки, крутые перегибы распадков и бортов ручья. Редкие тающие снежники. К кустикам цепляющейся за ноги карликовой березки на склонах прибавились кустики ивы. Ниже, чем по колено, но с большими, «настоящими», выделяющимися, заметными издалека листьями, эти взрослые малютки еще не годились на дрова.

Я стремилась к слиянию двух ручьев — впереди, за пологим отрогом, уже просматривалась долина правого притока. Оттуда, надеялась я, можно будет плыть.

Сильный северо-западный встречный ветер все больше мешал идти, давил на рюкзак, разворачивая его, усиливая нагрузку то на одну, то на другую лямку. Убираю немного торчащие вверх и парусящие лопасти весел, разворачиваю их вниз, вдоль боков рюкзака. Теперь ветер заунывно свистит в дырочку трубы весла.

Перед стрелкой, в выположившемся ложе ручья, вижу кажущуюся обширной после постоянных участков падения ровную водную гладь плеса с россыпью крупных торчащих камней. «Каяк здесь вполне пройдет, — убеждаю я себя, — а впереди сейчас уже приток, воды будет еще больше». Последний довод в пользу выбора остановки именно на этом месте добавила связочка сухих веток, лежащих на плотной тундровой поляне. Вокруг росло несколько кустов, но они были живые, сырые, а эта связка, видимо, осталась с прошлогодней кочевки пастухов.

Время клонилось к четырем часам, позади пятнадцать километров пути, но ложиться спать было пока рано.

Обязательно надо поставить тент, чтобы отдохнуть от ветра сейчас и иметь поставленный дом при возвращении, развести костер. Да, я решаю идти за каяком сегодня же. Для надежности заваливаю края тента камнями. На улице костер развести не получается — сильно задувает ветер. Развожу костерок прямо под тентом, кипячу чай, варю геркулесовую кашу, отдыхаю с полчасика. Сюда я шла в высоких гидрочулках и кроссовках, но с собой у меня в запасе были еще этакие гидроносочки — короткие мешочки из «чернухи». Я ведь не знала, как быстро будет протираться эта ткань при нещадной эксплуатации, и на всякий случай взяла этот почти ничего не весящий запас. И теперь, поняв, насколько неглубоко я проваливалась в начале волока, и как довольно сухо было дальше, я надеваю эти короткие, ниже колена, носочки. Как легко ногам!

Да, воистину мясо — это великая сила, а мясо свободного горного барана — это огромнейшая горная сила. У меня скопился такой запас энергии от него и от общения с людьми, что я понимаю: сегодня успею сбегать за каяком. Туда-обратно каких-то тридцать километров! Да и очень уж мне хотелось, чтобы «полезного» расстояния в этот день было 15 километров. С такой скоростью ведь можно дойти до Северного Ледовитого океана!

Первый километр обратно налегке я действительно бежала бегом, но подъем в гору давал себя знать: я остепенилась и пошла быстрым шагом. Ветер подгонял меня в спину, разгоряченная, я была в одной штормовке поверх футболки.