Чтение онлайн

— Сиди на месте, Ромео. Врач сказал, сегодня тебе лучше отлежаться, — затем Женя снова перевёл взгляд на меня и улыбнулся. — Рита.

— Здравствуйте, — мой голос получился слишком высоким.

Я всё ещё переводила дыхание после спринта по коридору.

— Ладно, детки, я подожду снаружи, — Женя повернулся к брату и потрепал его по волосам. Тот недовольно отвёл голову в сторону, словно стеснялся при мне принимать от брата подобные знаки проявления семейных чувств. — Если что — зовите.

Женя прошёл мимо меня в коридор, и когда я шагнула в сторону, чтобы пропустить его, он одобрительно хлопнул меня по спине.

И мы с Никитой наконец остались вдвоём.

Теперь я могла внимательно разглядеть каждую рану на его лице: разбитая губа, свежий шов, пересекающий бровь, ссадина на скуле под глазом.

— Ужасно выглядишь, — я старалась звучать беззаботно, но понимала сама, насколько жалко выгляжу со стороны со слезами в голосе.

— Всё не так уж плохо, — Никита улыбнулся своей обычной, кривой и такой чарующей улыбкой.

Я покачала головой и подошла ближе. Мне стоило огромных усилий не упасть рядом с ним и не разреветься. Всю дорогу до больницы я придумывала, что скажу ему, но сейчас, когда он выглядел таким сломленным, но всё ещё пытающимся держаться за последнюю веточку оптимизма, все слова моментально вылетели из головы.

Я остановилась у изголовья кровати, именно там, где до меня стоял Женя, и присела на самый край матраса — так, словно и вовсе его не касалась. Протянула руку вперёд навстречу Никитиной ладони. Он тут же сжал её — сильно, словно боялся, что я могу уйти.

— Кто это сделал?

— Я не видел их. Подловили недалеко от твоего дома — я и опомниться не успел, как эти двое в чёрных куртках и капюшонах, надвинутых чуть ли не до самого подбородка, уже вовсю разукрашивали моё лицо. Но, смею заметить, я успел несколько раз настучать им по головам. До того момента, как отключился, конечно.

Я повернула ладонь Никиты тыльной стороной к себе и заметила сбитые ссадины на костяшках его пальцев.

— Как представлю, что вместо меня они могли наткнуться на тебя — аж дрожь берёт, — добавил он.

Повисло долгое молчание. Я продолжала осторожно выводить указательным пальцем на ладони Никиты неведомые узоры, старательно избегая его взгляда. Я считала себя виноватой — ведь именно из—за меня Никита оказался там, возле моего дома, когда, если бы я была хоть немного сдержанней, он сейчас был бы цел и невредим.

— Посмотри на меня, — попросил Никита, и я оторвала взгляд от его руки. — Что тебя беспокоит?

— Ты, — честно призналась я.

Никита сдвинул брови к переносице, притянул мою ладонь к своему лицу, заставляя меня слегка податься вперёд, приложился губами к её тыльной стороне и выдохнул, что всё будет хорошо.

И тут моё сердце разбилось. Я смотрела на Никиту, а он смотрел на меня, и всё остальное казалось таким маленьким и незначительным, словно и не существовало вовсе.

Мне потребовалось одиннадцать лет, чтобы не замечать Никиту Макарова, и чуть больше двух недель, чтобы в него влюбиться.

— Не плачь, пожалуйста, это всего лишь царапины, — тихо произнёс Никита, и только после его слов я почувствовала, как по щекам медленно скатываются слёзы. — Лишь второй раз вижу, чтобы ты плакала, — добавил он.

— Потому что я очень редко это делаю, — подтвердила я, вытирая слёзы свободной ладонью, — Когда я плачу, моё лицо всё время покрывается пятнами, и …

— Нет. Ты очень красивая, когда плачешь.

Хоть я и покачала головой, на мгновение закрыв лицо ладонью, я успела заметить, как Никита поморщился, когда заёрзал на месте, чтобы принять более удобное положение.

— Болит? — спросила я.

— Плечо, — уточнил Никита. — Ключица вывихнута. Травматолог сказал, что мне ещё повезло, потому что если бы мне её сломали, то всё: ходил бы я с гипсом в прижатой к туловищу рукой, как покалеченный цыплёнок, и …

И я поцеловала его. Одна моя рука всё ещё продолжала сжимать его, когда вторую я осторожно положила ему на щёку, стараясь не касаться ссадин и синяков, а он продолжал болтать, словно не понимал, чего я хочу. Когда мои приоткрытые губы коснулись его, я почувствовала, как Никитин корпус отклонился от стены, чтобы стать ближе ко мне. Мне хотелось, чтобы он запустил вторую руку мне в волосы, хотелось, чтобы затем он спустил её ниже и оставил тёплые следы от своих пальцев на моей шее. Но вместо этого всё, что могла сделать его правая рука — это лежать параллельно полу, зафиксированная повязкой, и я решила, что в этот раз справлюсь сама. Не размыкая поцелуя, я ладонью пустила линию от щёки Никиты до его подбородка, довела её до шеи и здоровой ключицы и затем сжала в кулачок воротник его клетчатой рубашки.

Поцелуй длился бесконечное количество лет.

Отстранившись, я не торопилась открывать глаза — мне было страшно увидеть разочарование или непонимание на лице Никиты. Я прикусила нижнюю губу. Шумно выдохнула. Выпрямилась. И только потом открыла глаза.

Никита выглядел … потрясённым.

— Что это было? — Он почти шептал.

— Анестезия, — ответила я также тихо.

Никита улыбнулся мне так, как не улыбался никогда: сначала он поджал губы, затем растянул их в маленькой, еле заметной улыбке с опущенными вниз уголками. Но основную роль сыграли его глаза — они смотрели на меня так, словно я была чем—то безумно прекрасным.

Я чётко осознавала, что этот поцелуй не был спровоцирован на миг потерянным самообладанием. Я хотела это сделать — и я сделала это. Но страх того, что Никита может мне не поверить, продолжал душить меня изнутри.

И тогда я заговорила:

— Прости меня за то, что тогда я не ответила тебе взаимностью …

— Я же говорил тебе, что …

— Нет. Выслушай меня, пожалуйста, — Никита кивнул. — Мне действительно жаль, что я ничего не сказала, потому что это значит, что я соврала тебе …

Никита уставился на меня пронизывающим взглядом, словно пытался прочитать мои мысли.

— Ты мне очень нравишься. Правда.

Казалось, Никита словно не расслышал. Он не открыл рот от удивления, не вздёрнул брови, не округлил глаза. Лишь неуверенно мотнул головой и продолжал смотреть на меня, не отрываясь.

В его голосе отчётливо слышалась грусть, когда он спросил:

— Это шутка?

Я с уверенностью заявила ему, что никогда бы не позволила себе шутить над чувствами.