Одна смертельная тайна
Шрифт:
– Как это? – не поняла Марфа.
Смотрела оторопело, переводила взгляд с мужа на старшую дочь да глазами хлопала.
– Да так это. Жениться он хочет на нашей Глафире. Сказал, что раз службу оставил и теперь безвылазно сидит в своем имении, волен обвенчаться с кем угодно. Разрешения на это ему испрашивать не нужно. С местным священником он договорится, да и не откажет тот ему ни в чем. Уж какие пожертвования с имения на храм идут, я-то знаю.
– А семья его что скажет? А соседи? – охнула Марфа.
Глафира же сидела ни жива ни мертва, чувствуя, как растет у нее в груди неведомое до этого чувство. Победы? Восторга? Предвкушения новой жизни?
– Семьи у него нет. С умершей женой им бог деток не дал. Так что всех наследников – один двоюродный брат по материнской линии. Так тот волен негодовать, сколь угодно долго. А соседи… Алексей Константинович сказал, что ему это безразлично. Мол, кому интересно его общество, тот посторонится да перестанет. А кто не перестанет, на того и смотреть незачем.
Так и случилось, что осенью 1860 года государственная крестьянка Глафира Якунина на зависть всей округе вышла замуж за графа Алексея Константиновича Румянцева, а год спустя родила ему дочь, которую назвали Натальей. В том же 1860 году уехал обратно на родину в Германию управляющий имением Румянцевых, и этот высокий пост занял отец графской жены, Никита Якунин.
Рождение дочери до этого бездетный граф Румянцев воспринял с восторгом. Свою молодую жену он не просто обожал, а носил на руках, выписывая ей наряды, как и обещал, из Парижа. Дарил украшения, компенсируя невозможность участия в балах и других губернских и уездных собраниях.
Как и следовало ожидать, женитьба барина на крестьянке вызвала в округе немалую бурю. На какое-то время Алексей Константинович и вовсе стал изгоем. В дом его, будучи человеком довольно либеральных взглядов, приезжал только уездный доктор, да еще парочка старинных друзей бывала, пусть и без жен.
Один из них, помещик Александр Чирков, до самой свадьбы пытался отговорить друга от опрометчивого шага, но Румянцев оставался непреклонен.
– Помолчи, Саша. Это моя последняя любовь. Никогда в моей жизни такого не было. Я без этой женщины ни спать, ни дышать не могу. И мой долг, как порядочного человека, обеспечить ее и наших детей, если бог их нам даст, до конца их дней. Я старше Глафиры на тридцать пять лет. Я умру, что с ней станет? А так и титул детям будет, и поместье, и деньги с него. И не отговаривай меня. Я все решил.
«Седина в бороду – бес в ребро», – перешептывались благочинные матроны из приличных семейств, куда теперь графу Румянцеву и его постыдной жене вход был закрыт. Но ни Алексей Константинович, ни Глафира по этому поводу нимало не печалились. И сама она, и дочь их Наталья, и будущие другие дети могли теперь претендовать на получение дворянства.
В 1865 году у Румянцевых родился второй ребенок, сын Федор. На рождение долгожданного сына старый граф подарил жене уникальную вещицу – не только красивую, но и стоящую целое состояние. Во сколько именно обошелся ему подарок, Глафире было неведомо. Управляющий Никита Якунин знал, разумеется, цену, поскольку заказывал вещицу в Санкт-Петербурге и обеспечивал доставку в имение, но язык за зубами держал крепко. Лишь велел Глафире беречь подарок пуще глаза да намекнул, что обошелся он в сумму, равную двухлетнему годовому доходу от поместья.
Поместье же приносило десять тысяч рублей дохода в год. Это Глафире было прекрасно известно. Так что цену небывалому подарку она могла представить. А еще спустя два года граф Алексей Константинович Румянцев простудился на охоте с подсадной уткой, промокнув до нитки, тяжело заболел и умер. В двадцать шесть лет барыня Глафира Румянцева осталась молодой вдовой с двумя маленькими детьми, а также полноправной владелицей процветающей усадьбы.
Кормила усадьба не только ее детей, но и родительскую семью. Никита Якунин по-прежнему управлял поместьем, которое богатело благодаря его уверенным действиям. На подхвате у него был сын Артем, которому исполнилось двадцать два года. Постигая хитрую науку, он делал значительные успехи, все больше превращаясь в правую руку отца.
Ангелине Якуниной шел восемнадцатый год. Как и старшая сестра, отвечать на предложения руки и сердца она не торопилась, мечтая о такой же выгодной партии, как у Глафиры. Вот только других холостых графов, готовых обвенчаться с крестьянской дочерью, в округе не наблюдалось. Да и внешне Ангелина явно проигрывала старшей сестре, даже после рождения двоих детей и последующего вдовства оставшейся ослепительной красавицей.
В Ангелине же не было ничего примечательного. Вся она была какая-то неброская, с неярким, словно полустертым лицом, на котором отпечаталось сонное выражение. Работать она не любила, избегая даже малообременительных хлопот по дому в помощь Марфе. В хозяйстве, к которому так склонны были ее отец, старший брат и Глафира, она ничего не смыслила. Предложение отца стать в усадьбе горничной восприняла как личное оскорбление.
Она была сестрой барыни, и этим, как ей казалось, все сказано. Любя и жалея сестру и искренне огорчаясь по поводу снедавшей ту зависти, Глафира после смерти мужа поселила Ангелину в господском доме, выделив ей комнату. Та спала до полудня, нежась потом в постели до самого обеда, после трапезы подолгу гуляла по парку, донашивая дорогие и красивые сестринские наряды, которые та не могла надевать, поскольку носила траур по мужу. Иногда в охотку играла с племянниками, но недолго, потому что быстро уставала от детского гомона.
– Зря ты ей эту праздность позволяешь, Глаша, – все чаще выговаривала старшей дочери Марфа. – Она ведь и впрямь думает, что вот-вот тоже барыней заделается, а ты же понимаешь, что этого не произойдет. Высшее общество с тобой-то только-только начало через губу здороваться, так ты – владелица поместья и мать дворянских детей. А ей-то чего ждать? Никто из господ на ней не женится, надо бы ей с небес на землю спускаться да в хорошую семью идти. А то годы пройдут, одна останется. Будет твоим проклятием.
– Ой, мама, пусть живет, как хочет, – обычно отвечала Глафира. – Имение ее и без мужа прокормит.
– Так ведь она без мужа и детей озвереет, на людей кидаться начнет. На тебя же первую.
– Я справлюсь, мама, – твердо сказала Глафира.
И на этом разговор был надолго закрыт.
Наши дни
Саша
В понедельник Саша была приглашена на обед к Аржановым. Хозяин охотничьей базы не забыл своего обещания познакомить ее с супругой и приехавшими гостями, собирающимися заниматься восстановлением усадьбы Румянцевых.
Злата Аржанова оказалась приятной дамой лет сорока пяти, сохранившей девичью субтильность фигуры, моложавость лица, к слову весьма симпатичного, а также блеск в глазах, являющийся подтверждением неизменного интереса к жизни и окружающему миру.
Надменности и демонстративного проявления собственной значимости в ней не проявлялось ни на грамм. Держалась она очень просто, словно и не была женой очень богатого мужа, с Сашей с первой же минуты вела себя так, словно они знакомы много лет, велела обращаться к себе по имени, хоть и на «вы».