Чтение онлайн

— Дай угадаю. Эти радиосигналы легко перехватить.

Даже я была в курсе, что большинство стран, включая Германию, не желали переходить с проводного управления торпедами на дистанционное, поскольку последнее базировалось на одночастотной радиотехнологии и противник всегда мог перехватить и заглушить этот сигнал. Военные уже не первый год обсуждали с Фрицем эту проблему, и, к своему удивлению, я стала не только понимать, о чем речь, но и живо интересоваться этим вопросом.

Фриц кивнул и начал описывать сложные технические характеристики радиочастот. Все это время я следила за беседой, но тут Фердинанд взглянул на меня, и губы его изогнулись в полуулыбке: он явно хотел показать, как скучен ему этот сугубо научный разговор. И мне, по его мнению, тоже. Все знали, что младший брат фон Штаремберга выезжает только на покровительстве старшего брата, не обладая ни его энергией, ни умом. Кивнув в знак притворного согласия, я повернулась к Фрицу: я не решалась злить его, переглядываясь с другим мужчиной, пусть даже с Фердинандом, которого мы оба знали давным-давно.

На следующее утро в библиотеке дворецкий оторвал меня от книги о радиочастотах.

— Вас к телефону, мадам.

Меня? Мне никто никогда не звонил, кроме папы, а он днем всегда занят в банке. Сердце у меня заколотилось, и я со всех ног бросилась к телефону.

— Алло?

— Хеди, ты должна приехать. — Это была мама. — Твоему отцу очень плохо. Я послала за доктором.

— Сейчас буду.

Я повернулась к Мюллеру: тот задержался в библиотеке, делая вид, что вытирает пыль с книг, а сам подслушивал мой разговор — несомненно, по приказу Фрица. Еще до просмотра «Экстаза» я знала, что слугам приказано шпионить за мной. Вот и дерзкую горничную Аду он недавно перевел с виллы Фегенберг в нашу венскую квартиру, чтобы приставить к слежке еще одну пару глаз и ушей — притом глаз и ушей человека, явно ко мне не расположенного.

— Велите Шмидту подогнать машину.

— Мадам, хозяин не говорил, что у вас назначена встреча.

Я так сильно тревожилась за отца, что совсем забыла о тиранических запретах Фрица. Неужели Мюллер и впрямь осмелится помешать мне выйти из дома? Я подчинялась указаниям мужа, не сомневаясь, что строгие правила рано или поздно смягчатся: нужно только какое-то время поиграть назначенную мне роль — столько, сколько, по его мнению, нужно. И тогда мне не придется нарушать данное папе слово — позаботиться о безопасности нашей семьи. Но не хватало еще, чтобы эти распоряжения помешали мне увидеть папу, когда он смертельно болен.

В другое время я покончила бы с этой чепухой одним звонком Фрицу в контору: я знала, что против моей встречи с отцом он возражать не станет. Но сегодня он как раз уехал на свою польскую фабрику.

— Это не просьба, Мюллер. Это распоряжение хозяйки дома. — Я направилась в прихожую и бросила ему через плечо: — Велите Шмидту подогнать машину.

Звук проворных шагов дворецкого разнесся эхом по всей прихожей. Он оказался у двери раньше меня, загородил ее спиной и твердым голосом произнес:

— Прошу прощения, мадам, но я не могу позволить вам уйти. Я не получил указания от герра Мандля о том, что у вас сегодня назначена встреча.

Я сделала еще четыре шага и встала с Мюллером лицом к лицу, так близко, что чувствовала, как у него изо рта пахнет табаком. На каблуках я была по меньшей мере сантиметров на пять выше и смотрела ему прямо в глаза.

— Вы дадите мне ключ, — прошипела я. — У вас он есть, я знаю.

— Хозяин будет мной очень недоволен, мадам.

— Он будет еще больше недоволен, если из-за вас я не смогу увидеться с больным отцом. Если вы не отдадите мне ключ, я сама выцарапаю его у вас из кармана.

Дрожащей рукой он достал из внутреннего кармана своего форменного пиджака дубликат ключа. Один за другим стал отпирать замки на двери, отделявшей меня от всего остального мира. Прежде чем ступить за порог, на свет дня, я бросила через плечо:

— Пришлите за мной машину.

Ослепительно солнечное февральское утро никак не вязалось с черной тоской, нарастающей во мне, пока я подъезжала к Дёблингу. Что с папой? В последние месяцы приступы его мигрени сделались чаще и тяжелее, но мы списывали это на нервное перенапряжение из-за финансовых затруднений, обрушившихся на банки. Он всегда был таким непоколебимо сильным и надежным, и я — впервые за долгое время — молилась какому-то смутно воображаемому богу о том, чтобы он оставался таким же стойким и, главное, живым.

Шмидт подъехал к моему бывшему дому, и не успел он заглушить двигатель, как я уже выскочила из машины. Пробежала по дорожке, распахнула входную дверь и позвала родителей. Из гостиной вышла мама.

— Тише, Хеди. Доктор наверху с отцом, я не хочу, чтобы ты помешала его осматривать.

— Что с ним?

— Утром, за завтраком, он сидел весь бледный. Не доел омлет, встал из-за стола, извинился и вышел. Я подумала — может быть, вспомнил, что у него с утра назначена встреча, и заторопился на службу, но он пошел наверх. Я спросила, в чем дело, он посмотрел на меня каким-то странным, остекленевшим взглядом и сказал: в груди болит. Я уложила его в постель и сразу же позвонила доктору, а потом тебе.

С лестницы донеслись тяжелые шаги, и мы с мамой поспешили навстречу доктору, чтобы услышать диагноз. Доктор Левитт, тоже живший в Дёблинге, недалеко от Петер-Йордан-штрассе, положил свою черную сумку с медицинскими инструментами на нижнюю ступеньку и взял нас обеих за руки.

— Я полагаю, что боль в груди, от которой он страдал сегодня — и в другие дни, хотя вам, может быть, и не говорил, — это симптом тяжелого приступа стенокардии.

Мы с мамой переглянулись: термин был нам незнаком. Нахмурившись, мама спросила:

— У Эмиля инфаркт?

— Стенокардия — это еще не инфаркт, фрау Кислер, это боль, вызванная недостаточным кровоснабжением сердца. Это может означать сильную нагрузку на сердце и указывать на повышенный риск инфаркта у пациента.

— О нет. — Мама высвободила ладони из рук медика и опустилась на кушетку, обтянутую гобеленовой тканью.

— Он поправится, доктор Левитт?

В моем голосе звучала паника.

— Сейчас да. Но ему нужно отдыхать, — он помолчал, словно не хотел договаривать до конца, — и поменьше нервничать, хотя я понимаю: это предписание в наше время выполнить нелегко.

— Можно мне зайти к нему?

— Да, если будете сидеть молча и не станете его волновать. Я побуду здесь с вашей мамой. Мне нужно дать ей кое-какие рекомендации о том, какой ему понадобится уход.

Я на цыпочках поднялась по лестнице в родительскую спальню. От дверей отец, вытянувшийся на кровати во весь свой почти двухметровый рост, казался огромным. Но, подойдя к нему, я увидела, что его крупное тело словно обвисло и весь он как-то сжался.

Матрац скрипнул, когда я села рядом. Отец открыл глаза на этот звук и улыбнулся мне. Указательным пальцем вытер слезу, стекавшую по моей щеке, и сказал:

— Что бы со мной ни случилось, Хеди, поклянись мне, что позаботишься о своей и о маминой безопасности. Пусть Фриц будет твоим щитом. Уходи от него, только если не будет другого выбора.

Я не ответила, и он снова сказал:

— Обещай мне, Хеди.

Что мне оставалось делать?

— Хорошо, папа.

28 апреля 1935 года

Шварцау, Австрия

Я стояла перед озером, как перед алтарем. Из него на меня глядели непреступные вечнозеленые горы, застывшие в своей неизменности вокруг виллы Фегенберг. Над задником декорации с изображением волнообразной гряды зеленых холмов стояла совершенно неподвижная вода. Такая неподвижная, что ее поверхность отражала горы и небо как зеркало, с почти фотографической точностью.