Чтение онлайн

— Дуче, если уж разговор зашел о культуре, — я слышала, что ваше любимое музыкальное произведение — Pint di Roma [4] Отторино Респиги. Это правда?

Муссолини прекратил жевать и отпил большой глоток воды. Замирая от страха, я ждала его ответа. Не покажется ли ему оскорбительным мое вмешательство? Я знала от Фрица: он предпочитает, чтобы женщины были упитанными, рожали побольше детишек, а главное, сидели дома. За исключением его любовниц, конечно.

Наконец его лицо оживилось, и он сказал:

— Вы хорошо подготовились, фрау Мандль. Эта симфония трогает меня необычайно.

— Мы с герром Мандлем пригласили лучших музыкантов Вены, чтобы они сыграли для вас после ужина. Вы не возражаете, если мы попросим их исполнить Pini di Roma? — спросила я как бы между прочим, хотя перед этим мы с Фрицем несколько часов провели с музыкантами, пока не добились от них идеального исполнения.

— Это было бы восхитительно, — ответил он с широкой улыбкой, а затем завел речь об итальянских композиторах.

Я вздохнула с облегчением от его ответа, а также от удачной смены темы. Как и все присутствующие в комнате. Фриц бросил на меня заговорщицкий взгляд и улыбнулся. Он был мной доволен — редкость в эти дни.

— Перейдем в бальный зал? — спросил Фриц, когда гости доели последние кусочки массивного захерторте и разноцветного пуншкрапфен — причудливых произведений кондитерского искусства.

Бальный зал был разделен на две части: одна — с позолоченными стульями, расставленными полукругом вокруг оркестра, а другая для танцев — пустой черно-белый мраморный пол. Мы с Фрицем заняли свои места рядом с Муссолини и стали слушать, как оркестр исполняет его любимую пьесу Респиги. Глаза диктатора были закрыты, и он покачивался в такт одухотворяющим звукам музыки. Когда смычок скрипача замер вместе с последней нотой, Муссолини вскочил на ноги и зааплодировал. Остальные гости последовали его примеру.

Музыканты заиграли классическую пьесу, подходящую для танцев, и гости выстроились вокруг площадки. Мне полагалось танцевать первый танец с нашим почетным гостем. Поскольку Муссолини приехал без супруги, Фриц пригласил жену фон Штаремберга, а дуче протянул руку мне.

Он скользнул руками по моим бокам и опустил их почти на бедра. Я, в свою очередь, осторожно положила пальцы в перчатках ему на плечи. Мы были почти одного роста. Хорошо еще, что я не оказалась выше. Фриц велел мне подобрать к платью туфли на плоской подошве: сам дуче был ростом всего около метра семидесяти, в точности как я, а он терпеть не мог женщин, которые смотрели на него сверху вниз.

Вблизи глаза у него казались стальными, а кожа грубой. Я не могла не думать о том, что мои руки лежат на плечах человека, прорвавшегося к власти благодаря бандам бывших военных, которые калечили, убивали или сажали в тюрьму любого, кто стоял у них на пути. И он не только отдавал приказы, санкционирующие насилие. У него у самого руки были в крови тех, кого он избивал лично.

Не успела я выдать какую-нибудь безобидную любезность из тех, которыми непринужденно сыпала в каждом разговоре с коллегами Фрица, как Муссолини задал мне вопрос:

— Вы ведь были когда-то актрисой, не так ли, фрау Мандль?

Откуда ему это известно? По слухам, должно быть. Надо надеяться, не от тех итальянцев, что были у нас в вечер просмотра «Экстаза».

— Да, хотя это было несколько лет назад. Теперь моя единственная роль — роль жены.

— Разумеется, фрау Мандль. Это самая важная роль для каждой женщины, не так ли?

— Безусловно, дуче.

— Я бы сказал, что до свадьбы вы были великолепной актрисой, — не отставал он.

Я не знала, что и думать. Неужели диктатор видел меня на сцене? Если бы дуче заметили в зале во время какого-нибудь из моих спектаклей, об этом бы непременно стало известно, а я никогда не слышала даже сплетен на эту тему. И тут я догадалась.

— Я видел вас в «Экстазе», — прошептал он, притягивая меня к себе.

Меня охватил ужас и тут же захлестнула волна тошноты. Мысль о том, что этот человек, руки которого лежат на моей талии, видел меня голой, была невыносима. Но я продолжала танцевать — молча, потому что не могла подобрать слов, — и молилась, чтобы песня поскорее закончилась и мы сменили партнеров. Что мне еще оставалось? Ставки были слишком высоки.

— Вы так понравились мне в этом фильме, что я заказал себе персональную копию. Я пересматривал его столько раз, что сбился со счета.

Теперь я чувствовала не только отвращение. Мне стало страшно. Так значит, это из-за меня он наконец принял приглашение Фрица, который добивался этого столько лет? Я с трудом сохраняла спокойствие и продолжала улыбаться, но тошнота так и поднималась к горлу.

— Вы очаровательная женщина, фрау Мандль. Мне хотелось бы узнать вас поближе.

Это было не приглашение на чай. Это было приглашение в постель. Знает ли Фриц? Неужели он в сговоре с ним, неужели торговля телом собственной жены — часть его грязных сделок? Нет, мой муж настолько безумно ревнив, что я не могла себе такого представить. Не верилось, что Фриц может поступиться своими собственническими чувствами ко мне, даже ради Муссолини.

К счастью, песня закончилась, и к диктатору подбежал один из его помощников. Тот склонил голову набок, чтобы лучше расслышать доклад сквозь шум толпы, а затем сказал:

— Мои извинения, фрау Мандль, но я вынужден заняться неотложными делами.

Я кивнула и, как только он исчез из вида, бросилась через весь многолюдный зал к лестнице и поднялась к себе в спальню. Закрыв за собой дверь, встала перед зеркалом в полный рост. Я смотрела на красивую женщину — изогнутые брови, волнистые волосы цвета воронова крыла, темно-зеленые глаза, полные, блестящие красной помадой губы — и не узнавала в ней себя. Чье это лицо? Ее черты, скрытые слоями косметики, казались незнакомыми. Я провела пальцами по щекам, и еще раз, и еще, пока они не окрасились в ярко-красный цвет. Почти как кровь. Папа не узнал бы эту женщину.

В кого же я превратилась?

21 мая 1936 года

Шварцау, Австрия

Год, прошедший после визита итальянского лидера, принес Австрии новые угрозы — и изнутри, и извне. Я ни словом не обмолвилась Фрицу о предложении дуче. Австрии приходилось цепляться за поддержку Италии как за последнюю соломинку, и я не могла рисковать ссорой или разрывом этого союза, если окажется, что Муссолини приставал ко мне без одобрения Фрица. А если, как ни дико думать об этом, согласие мужа было получено, — тогда мне тем более не хотелось обсуждать это с ним: было бы слишком тяжело услышать горькую правду. После этого я уже никак не могла бы продолжать играть роль фрау Мандль.

Казалось, что Фриц со своими единомышленниками при поддержке итальянских вооруженных сил выстроил вокруг Австрии крепкую оборонительную стену, но по ней поползли заметные трещины. Поначалу Фриц горячо одобрял фашистскую идеологию, главным образом из соображений финансовой выгоды. Он вооружил Муссолини, и тот вторгся в Эфиопию, продемонстрировав тем самым всю мощь своего режима. Лига Наций осудила действия дуче и ввела экономические санкции, тогда как Гитлер выразил вторжению Муссолини свою безоговорочную поддержку. Настороженность, с которой итальянский лидер всегда относился к немецкому канцлеру, стала исчезать, а наши общие опасения за судьбу Австрии еще больше усилились. Не встанет ли теперь Муссолини на сторону нацистов, рвущихся «воссоединить» Австрию с Германией, чтобы слить их в единое арийское государство? Я ни разу не осмелилась поделиться с Фрицем своими опасениями по поводу того, как отразится объединение Австрии с Германией на мне лично, и моя тревога стала еще острее этой осенью, когда Гитлер ввел в силу нюрнбергские законы, лишающие евреев гражданства и всех гражданских прав. И хотя мои еврейские корни были тайной для всех и сам Фриц предпочитал не вспоминать о том, что я когда-то была еврейкой, я почувствовала, как начали сбываться все папины страхи.