Чтение онлайн

Добрынин захохотал, ладонью ероша полуседую бороду.

– А ты - язва!

– Арик, я не придерживаюсь норм социалистической морали, потому что нахожу их неостроумной выдумкой фарисеев, - продолжал Вороновский.
– Если годами гладить кошку против шерсти, ее мех, быть может, прочно встанет дыбом, но кошачье потомство все равно родится гладкошерстным вопреки прогнозам ваших Марксов и Энгельсов, вместе взятых.

– Витя, с тобой не соскучишься, - признал Добрынин.
– Втравил ты меня в историю, к которой, видит Бог, душа не лежит. Хотя бы по одному тому, что богатые не вызывают читательских сопереживаний.

– Эпитет "богатый" применительно к Тизенгаузу не вполне корректен, задумчиво произнес Вороновский.
– В прошедшем времени уместнее было бы использовать другое слово, а в настоящем... Сегодня он беднее церковной мыши.

– Дерганый он, шизоидный, жутко нудный.
– Добрынин скривился.
– С какой стати ты помогаешь ему?

– Добровольная епитимья. Мое, если угодно, послушание за старые грехи.

– Много их у тебя?

– Достаточно.

Разговор прервался с появлением Алексея Алексеевича. Он водрузил на стол серебряное блюдо с готовыми шашлыками, наполнил фужеры зеленоватым вином и, пожелав приятного аппетита, возвратился к костру, где водитель Володя угощался шашлыком прямо с шампура.

Вполглаза дремавший у стола эрдельтерьер поднялся, звучно втянул в себя воздух и принялся лапой царапать землю у ног Вороновского.

– Значит, КГБ бдительно оберегает тебя за былые грехи?
– не без ехидства подкузьмил Добрынин.

– Ты о чем?
– Вороновский с вилкой в руке примерился к блюду, выбрал несколько кусков по вкусу и обратился к эрдельтерьеру: - Яков, не стыдно тебе? Запасись терпением, ты же не любишь горячего.

– О подполковнике, - Добрынин кивнул в сторону костра.
– О Ларисе, об этом Володе.

Эрдельтерьер сменил тактику и в знак полнейшей покорности положил голову хозяину на колени.

Вороновский усмехнулся и легонько потрепал пса по загривку.

– Хитрый ты, Яков, коварный...

– Бьюсь об заклад, все они из "девятки", - вполголоса резюмировал Добрынин.

– Сколько можно долдонить одно и то же?
– укоризненно покачал головой Вороновский.
– Повторяю, в сорок пять лет, как у них положено, Алексей Алексеевич уволился в запас и после смерти жены поселился у меня потому, что квартира у него тесная, а отношения с невесткой, мягко говоря, оставляют желать лучшего. Чтобы уезжать в командировки со спокойной душой, не опасаясь, что дом разграбят, я предоставил ему кров и стол... Арик, пора браться за шашлык.

Добрынин взъерошил бороду.

– Старик, я не вчера родился. Видит Бог, не хуже других знаю, что такое "действующий резерв КГБ". А ты почем зря пичкаешь меня легендами.

– Яков, голос!
– скомандовал Вороновский. Пес тявкнул и замахал обрубком хвоста.

– Молодец, - похвалил Вороновский и дал ему кусок со своей тарелки.

– Правду говорят, что Женя Скворцов получил вторую звезду благодаря тебе?
– допытывался Добрынин.
– Бьюсь об заклад, что так и было.

– Арик, ты Фома неверующий!
– отшутился Вороновский.

– Витя, я же умею хранить тайны!

– Ладно, чему быть, того не миновать. Напишешь о Тизенгаузе, а я кое-что расскажу тебе в приватном порядке...
– Вороновский поднял фужер с "Манави" и сказал: - Если хочешь знать, вся так называемая советская действительность от начала и до конца соткана из легенд, причем дешевых... Прозит!

51. ТЯЖЕЛАЯ АРТИЛЛЕРИЯ

Судебный очерк "Казус Тизенгауза" объемом в печатный лист Добрынин написал в Москве за три дня. Его композиция выстроилась на основе хронологии событий и авторских комментариев о том, могло ли все случившееся с Тизенгаузом произойти без заранее разработанного сценария и твердой руки пусть не слишком талантливого, зато поднаторевшего режиссера-постановщика. В комментариях не содержалось каких-либо утверждений, но элементы сомнений в натуральности каждого из эпизодов по мере чтения накапливались, укрупнялись и ближе к концу замыкались в цепь, позволявшую прийти к выводу, что Тизенгауз стал жертвой провокации.

Сказав себе, что полдела позади, Добрынин сдал очерк вместе с отчетом о командировке в редакцию журнала "Закон и совесть", после чего основательно перелопатил, упростил и почти втрое сократил текст, доведя его до размера газетной полосы. Если читателями "Закона и совести" были преимущественно сотрудники правоохранительных органов и уголовные преступники, то есть лица, в равной мере овладевшие юридической терминологией, то для пестрой аудитории еженедельника "Суббота" требовалось общедоступное изложение фактов при большей экспрессии сюжета и туго сжатой пружине интриги.

Сбор двух урожаев с одного информационного поля был, пожалуй, обычной практикой литераторов, живших на вольных хлебах, поскольку в газетах и журналах не платили потиражных надбавок к построчному гонорару. Добрынин, однако, в первую очередь преследовал иную цель: сдержать слово, данное Вороновскому, и непременно опубликовать краткую, адресованную широкому читателю версию злоключений Тизенгауза не позднее начала октября. Журнальная технология этого, увы, не допускала, там очерк мог выйти в свет не раньше чем через четыре месяца.

Газетный вариант под названием "Концы в воду" пришелся по нраву заведующему отделом коммунистического воспитания "Субботы", пообещавшему поместить его в последнем сентябрьском номере еженедельника, и Добрынин с чувством исполненного долга сел в фирменный поезд Москва - Киев, чтобы по свежим следам собрать материал об оперативно-следственной бригаде, блистательно установившей виновного в преступлениях на сексуальной почве.

Вернувшись домой 22 сентября и без промедления наведавшись в редакцию "Субботы", где ему предстояло выправить гранки, Добрынин с удивлением узнал, что главный редактор забраковал его очерк. В чем дело?
– сдерживая негодование, с неприкрытым вызовом осведомился Добрынин. Не горячитесь, друг мой, успокоил его главный редактор. Мы ценим вас и готовы печатать в каждом номере, если вы того пожелаете, но при условии, что материал будет актуальным, полностью отвечающим духу времени. А издевательства над коллекционерами пройденный этап, этим мы занимались в застойные годы, когда не было возможности поднимать серьезную проблематику.

В редакции "Закона и совести", куда Добрынин прямиком приехал из "Субботы", все оказалось в порядке - очерк "Казус Тизенгауза" сочли достаточно актуальным и заслали в набор в составе декабрьского номера. Какие проблемы? спросили у него и, выслушав сетования хмурого Добрынина, тотчас порекомендовали ему съездить в Прокуратуру Союза, чтобы не размениваться на мелочи, а сразу задействовать тяжелую артиллерию. Генеральный прокурор как-никак член их редколлегии.

Сереньким промозглым утром в среду, 27 сентября 1989 года, Добрынин явился на Пушкинскую, 13, и был принят старшим помощником Генерального прокурора СССР, узкоплечим седоголовым старцем, кутавшимся в серый шерстяной пуловер. В полумраке кабинета с зашторенным окном горела лишь настольная лампа, а на полу тускло переливался малиновыми огоньками экран электрокамина - старца, по-видимому, знобило.

Скрипучим голосом старец заявил, что дорожит своим временем, и, не вступая в разговор с Добрыниным, принялся читать "Казус Тизенгауза", периодически посапывая носом. Читал он долго, внимательно, даже дотошно, ибо трижды возвращался к ранее прочитанному, а в конце фыркнул, разразившись заносчивой тирадой: писатели и журналисты, мол, распоясались - вместо того чтобы заниматься своим ремеслом и воспитывать наших сограждан, положительными примерами прививая им уважение к закону, они, видите ли, взяли за моду учить юристов уму-разуму, тогда как сами - стыд и позор!
– напропалую хапают взятки за то, чтобы выгородить отпетых преступников и заодно с головы до ног оболгать бескорыстных слуг советской юстиции.