Чтение онлайн

Поднявшись по ступеням на широкое парадное крыльцо, они миновали светлую прихожую и попали в зал - двусветный, во всю длину особняка, площадью метров в семьдесят, обставленный со своеобразным вкусом, в котором, как машинально отметил Тизенгауз, приверженность к старине сочеталась с современным комфортом не на российский, а, скорее, на западный лад. Если картинам, люстрам, бронзе и мебели стиля маркетри, расставленной вдоль стен, насчитывалось по меньшей мере лет сто, то посреди зала, по обе стороны от прохода, ведущего к полого поднимающейся лестнице с балюстрадой, вокруг низких столиков на коврах стояли диваны и кресла, обитые пастельных тонов кожей и изготовленные где-то за рубежом, несомненно, в последней четверти нынешнего столетия. Будь у Тизенгауза подходящее настроение, он бы с интересом присмотрелся к предметам антиквариата и, наверное, смог бы рассказать о них многое, о чем здешние хозяева даже не подозревали, но сейчас ему хотелось только одного - поддержки. Эту поддержку окажет ему обаятельный шатен Виктор Александрович, ибо, к радости Тизенгауза, никакого инвалида пенсионного возраста в зале не обнаружилось.

– Располагайтесь поудобнее, - сказал Вороновский, предлагая гостям сесть справа, неподалеку от камина с доской из черного мрамора.
– Что будете пить?

– Джин с тоником, - заявил Крестовоздвиженский. В этот момент Тизенгауз отвлекся, вчитываясь в название раскрытой книги, лежавшей на столике вверх обложкой. Книга была на английском языке, поэтому он не сразу прочел выходные данные: Фредерик Форсайт, "День Шакала", Лондон, 1971 год.

– А вы, Андрей Святославович?

– Ничего, - оторвав взгляд от книги, смущенно вымолвил Тизенгауз.
– После тюрьмы с трудом привыкаешь к...

– Тогда бренди.
– Вороновский улыбнулся.
– А я, пожалуй, составлю вам компанию...

Молодой эрдельтерьер улегся на бок у ног хозяина. Глоток ароматного, не очень крепкого напитка придал Андрею Святославовичу бодрости, и он минут сорок взахлеб рассказывал о своих мытарствах. Профессор Крестовоздвиженский время от времени экспансивно фыркал: "Варварство!", "Безобразие!", "Мерзость!". А Вороновский слушал молча, решив, по-видимому, предоставить ему возможность беспрепятственно выговориться.

– Сколько раз в "Крестах" вас переводили из камеры в камеру?
– спросил Вороновский, когда Тизенгауз потянулся к пузатому бокалу с бренди, чтобы смочить пересохшие губы.

– Пять.

– Сильно били?

– По-разному...
– Тизенгауз вздохнул.
– В зависимости от установки заказчика.

– Дикость!
– в очередной раз воскликнул Крестовоздвиженский, подскакивая в кресле.

– Иосиф, в тюрьме это рутинная процедура, - спокойно заметил Вороновский.

– Днем я показывал сокамерникам позы йогов, - вспоминал Тизенгауз. Объяснял, как избежать простатита. Рассказывал им историю Древнего Рима. В благодарность они по-братски делились со мной продуктовыми передачками. А вечером, после отбоя, с содроганием ждал, когда они набросят подушку мне на голову и начнут колошматить по ребрам. Знали бы вы, как это горько, до чего унизительно...

– Знаю, - со значением проронил Вороновский. "Что он может знать? подумал Андрей Святославович.
– Если он тоже сидел, то, вероятно, где-нибудь в Лондоне или в Стокгольме, где тюрьмы мало чем отличаются от наших профсоюзных домов отдыха".

– Для зеков это вид спорта, - справившись с волнением, пояснил Тизенгауз.
– Они держали пари, буду я кричать или нет. Но какой смысл в криках, если сознаешь, что никто не придет на помощь?

Он хотел было добавить, что крики избиваемого только распаляют истязателей, но промолчал, потому что из глубины дома послышался женский голос:

– Виктор Александрович, из Мюнхена звонит господин Луйк. Будете говорить?

Вороновский взял со столика телефонную трубку с антенной и произнес с присущей ему мягкостью:

– Рад вас приветствовать, Карл Рихтерович! Какие новости на европейском театре?

Новости, по-видимому, не обрадовали Вороновского - его лицо отвердело, а в глазах появился свинцовый отлив.

– Успокойтесь, коллега, - покровительственным тоном сказал он.
– В ваши годы вредно перенапрягаться. Завтра же я позвоню в Вюнсдорф и обращу генерала Семихатова в христианскую веру. Из Москвы ему уже дали указание, так что на днях он все вам подпишет. Чтобы вселить в вас уверенность, дорогой Карл Рихтерович, я, разумеется, мог бы прилететь в Берлин, но вы и без меня справитесь. Задача ясна?.. Тогда желаю здравствовать!

Крестовоздвиженский подался вперед и спросил с оттенком тревоги:

– Неприятности? Что-то серьезное?

– Вечная история, - ответил Вороновский с надменной усмешкой.
– Дельцы из Антверпена дали кому-то на лапу в штабе Западной группы войск и опять попытались перехватить договора на поставку алкоголя и сигарет.

– Мерзавцы, - Крестовоздвиженский рассмеялся и, довольный, откинулся на спинку кресла.
– А я подумал... Эстонцы - люди хладнокровные, не склонные к панике, поэтому Карл Рихтерович не мог без причины...

– Семихатов - трус, - бросил Вороновский.
– Чтобы он зарубил себе на носу, что нельзя огорчать старого Карлушу, я завтра пообещаю, что с него снимут погоны и отправят в Союз выращивать редиску.

Из этого разговора Тизенгауз понял отнюдь не все, однако догадался, что у Вороновского общие дела с Крестовоздвиженским, одинаково далекие как от медицины, так и от юриспруденции, и, главное, много, очень много власти, если он вправе приказным тоном разговаривать с генералами. Да уж, у КГБ огромная, ни с чем не сравнимая власть.

– Лариса, не сочтите за труд подать нам кофе, - повысив голос, распорядился Вороновский и, обратившись к Тизенгаузу, спросил самым доброжелательным тоном: - Вы, кажется, закончили?

– Помогите мне, Виктор Александрович! Подскажите - что делать? Мои несчастья не по воле рока, за ними от начала и до конца угадывается чья-то злая направленность. Арест, обыск, тюрьма, первый суд, второй, кассационное рассмотрение - за что ни возьмись, повсюду прослеживается...

– Быть может, да, а быть может, нет, - прервал Вороновский.
– Видите ли, Андрей Святославович, вы впервые столкнулись с системой, изобилующей органическими пороками и функционирующей как конвейер на мясокомбинате - уж если кто-то попал к ней на крюк, то ему суждено и без злой воли превратиться в сосиску или в докторскую колбасу. Другого не дано, ибо система отлажена без поправок на ошибки. Верно, Яков?

Услышав свою кличку, пес, не меняя позы, забарабанил по ковру обрубком хвоста.

– Вы находите, что я обречен?
– упавшим голосом пробормотал Тизенгауз.

– Зачем же впадать в крайности? Я всего лишь подверг сомнению вашу реплику о всесилии злого рока, позволив себе частично не согласиться с вашей точкой зрения. В практике нашего судопроизводства презумпция невиновности - чистейшая фикция, вследствие чего подсудимый, как правило, не в состоянии доказать, что он - не верблюд...

Из задней двери с подносом в руках в зал вошла женщина лет сорока. Тизенгауз хотел встать, но Вороновский упредил его попытку, жестом дав понять, что это лишнее. Крестовоздвиженский тоже продолжал сидеть как ни в чем не бывало, из чего Тизенгауз заключил, что женщина с подносом - прислуга.

– Благодарю вас, Лариса, - сказал Вороновский, когда горничная расставила чашки и салфеткой прикрыла кофейник.
– Идите домой, дальше я справлюсь сам... Итак, вернемся к нашим баранам. Допускаю, Андрей Святославович, что сравнение с мясокомбинатом было не вполне корректным, но, согласитесь, достаточно образным. Искать автора провокации будем в начале цепи событий - там, где вас насаживали на крюк.
– Он пододвинул к себе папочку, принесенную Тизенгаузом. Досье, с вашего разрешения, я оставлю у себя, ознакомлюсь с ним и через несколько дней позвоню вам. А пока, если вы не против, не вижу смысла переливать из пустого в порожнее.