Огненная кровь. Том 2
Шрифт:
Иррис легла в постель, чувствуя небывалую усталость и опустошённость, и даже ненависть, питавшая её весь этот вечер, куда-то ушла, сменившись просто безразличием ко всему. Она свернулась клубочком и заснула, обняв подушку.
А под утро, когда небо окрасилось алым и море налилось предрассветным свинцом, Иррис снова увидела тот же сон…
Тот же, но немного другой.
Внутренний двор украшен гирляндами огней, горят факелы, и вокруг шумно, шуршат бальные платья, движутся в танце пары и музыка льётся откуда-то сверху, с галереи.
Бал.
И она стоит в голубом платье посреди моря шелков всех оттенков красного, а перед ней прямо в воздухе сияет и пульсирует огненный цветок.
Нет! Иррис! Не вздумай к нему прикасаться!
Но это же всё неправда… Это же всё не по-настоящему. Это же сон. А во сне можно делать то, чего нельзя в жизни…
Ты не должна! Ты же помнишь, что было в прошлый раз! Нет, Иррис! Нет!
Но она хочет снова это почувствовать… Ещё раз. Всего один раз. Последний раз.
Это желание непреодолимо, и разум тонет в нём, замолкая.
Она медленно подняла руку и дотронулась до цветка. Лепесток развернулся, словно только этого и ждал, вспыхнул живым огнём, растекаясь вокруг и окутывая всё дымкой, и звуки отступили куда-то на задний план, утонули в ней, и танцующие пары растворились, оставляя лишь силуэты.
— Я могу рассчитывать на один танец? — услышала она сначала голос, а потом он появился из дымки.
Сердце сладко замерло.
И она не может сказать «нет». Вернее… она очень хочет сказать «да».
Он взял её руку, слегка сжал, лаская нежную кожу между пальцами, и, приложив к груди, накрыл своей ладонью. И другая рука легла на талию, притянула так, что между ними почти не осталось воздуха . Иррис безвольно подалась навстречу, попадая в плен его магнетического притяжения, в озеро живого огня, который, взметнувшись, охватил её всю, забираясь под платье, растекаясь по коже и испепеляя сомнения и страхи.
— Я не верил, что ты согласишься, — тихий шёпот, и губы чуть касаются мочки уха, совсем чуть-чуть, но это не случайное прикосновение.
И воли больше нет. Она исчезла от его дыхания и этого жаркого шёпота, как туман исчезает под первыми лучами солнца.
Что же ты делаешь, Иррис?
Но ведь это только во сне!
Его пальцы прошлись вверх по шнуровке платья, дотронулись до шеи, убирая выбившийся локон, и снова спустились вниз, медленно проведя по обнажённой спине между лопатками. Живой огонь падал на её кожу каплями тёплого мёда, и там, где он таял, впитываясь и растворяясь в крови — она вспыхивала и пылала, желая только одного…
Прикоснись ко мне!
Прикоснись ещё!
Пальцами, губами, ладонями, всем телом…
И они так близко, так неприлично близко друг к другу для простого танца…
А это танец?
Да.
Где-то за этой дымкой всё ещё шумно играет музыка, слышится смех и шипение фейерверков, а они как будто одни, как будто в ещё одном сне внутри этого сна, они едва передвигают ноги, потому что каждое движение заставляет отрываться друг от друга хоть на миг, а они не хотят отрываться.
Он прижался щекой к её щеке, и это прикосновение тоже не случайно, и провёл вверх к виску и вниз, наслаждаясь этим мигом, и она не отстранилась, лишь закрыла глаза и позволила его дыханию обжигать, а губам сводить с ума, касаясь снова шеи за ухом, совсем, как в прошлый раз. И как в прошлый раз запрокинула голову, отдаваясь этим поцелуям…
В его руках она, как восковая свеча, мягкая и податливая… Она тает, теряя силу воли и последние доводы рассудка… и всё, чего хочет сейчас, чтобы он не останавливался…
А ещё…
Она хочет коснуться его сама…
По-настоящему… И не этой шёлковой рубашки…
Почувствовать жар его кожи…
Сердцебиение…
Желание…
И, забыв о приличии, её рука сорвалась с плеча вверх, ослабляя шёлковый галстук и такую ненужную пуговицу, забралась под воротник и жадно прижалась, лаская шею, а за ней и вторая рука.
И его лицо так близко…
Поцелуй меня! Поцелуй как тогда, на озере!
И это уже не танец…
Совсем не танец.
Потому что она путается пальцами в его волосах, притягивая его к себе ещё сильнее…
Сегодня она смелее, чем в прошлый раз…
— Остановись… На нас же смотрят, — шепчет обречённо почти в самые губы.
— А если бы не смотрели?
— Альберт… Альберт…
Она проснулась резко, от того, что услышала его имя. Услышала, как она сама во сне произносит его вслух и вскочила.
Всё тело пылало и ныло, горели губы, пересохло в горле и руки дрожали. Сердце билось, как сумасшедшее, и желание сводило всё внутри едва ли не судорогой. И жажда эта была невыносимой настолько, что хотелось снова нырнуть туда, в этот сон, и остаться там, не останавливать его и себя и утолить эту жажду его руками и губами.
— О, Боги! — прошептала она хрипло и бросилась к кувшину с водой.
Вылила в чашу и погрузила в неё руки, плескала в лицо, на шею, на грудь, пытаясь погасить этот огонь, и в итоге вылила на себя всю воду. Распахнула окна. Горячие ступни холодил гранитный пол, но она не чувствовала этой прохлады.
Что же это за наваждение такое! Что с ней делает эта треклятая связь?
Внутри неё бушевал вихрь, огонь и ветер кружились, сплетаясь в сухой степной пожар, и он шёл сплошной стеной, сжигая всё на своём пути.