Чтение онлайн

Было уже далеко за полдень, когда ко мне, уже почти изнемогшему от одиночества и неизвестности, вошёл наконец граф, но он не захотел отвечать мне на мои страстные вопросы, не узнал ли он чего нового о судьбе сестры Марии, и полушутливо, полунаставительно заявил, что раньше необходимо нам пообедать, ибо с утра мы не прикасались к пище. Тягостная была то трапеза, когда наш слуга из замка, Михель, подавал нам незатейливые блюда, изготовленные на привале, которые мы могли запивать лучшим красным арблейхертом из монастырских погребов, и когда граф, делая вид, что не замечает моего уныния, упорно вызывал меня на разговор о разных древних и современных писателях. Но, насилуя свою мысль, я всё же невольно путал имена авторов и названия книг, чем возбуждал весёлый смех графа, мне казавшийся в тот час как бы кощунственным. Когда же наконец наш обед пришёл к концу, граф, моя после еды руки, сказал мне:

— А теперь, Рупрехт, бери свою чернильницу и идём в монастырь: сейчас начнётся допрос твоей Ренаты.

Я явно почувствовал, как щёки мои от этого сообщения побелели, и в силах был только повторить последние слова:

— Допрос Ренаты?

А граф, внезапно став совершенно серьёзным, — печальным и участливым голосом рассказал мне, что инквизитор и архиепископ решили начать следствие безотлагательно, ибо дело представлялось важным и сложным; что сам граф будет присутствовать на этом суде по своему званию, а что меня предложил он, как писца, чтобы записывать вопросы судий и ответы обвиняемых, ибо, по новому Имперскому Уложению [cciii] , все суды должны быть непременно письменные.

— Как! — вскричал я, выслушав такое объяснение. — Ренату будут судить здесь же, в монастыре, без представителей императора, не дав ей защитника, без соблюдения всех законных форм судопроизводства!

— Ты, кажется, воображаешь себя, — ответил мне граф, — живущим в счастливые времена Юстиниана Великого, а не во дни Иоганна фон Шварценберга! [cciv] Я должен тебе напомнить, что, по мнению наших юристов, ведовство есть преступление совсем исключительное, crimen exceptum [ccv] , преследуя которое нечего сообразоваться, строго и боязливо, с законом. In his, — говорятони, — ordo est ordinem non servare [80] . Они так боятся Дьявола, что в борьбе с ним полагают правым всякое беззаконие, и нам с тобой не оспорить такого обыкновения!

Я, действительно, понял тотчас бесполезность юридического спора, но всё же сначала чудовищной показалась мне мысль — принять участие в суде над Ренатою, сидя в числе её судей, и в первую минуту я решительно от того отказался. Понемногу, однако, частью под влиянием доводов графа, частью сам обдумав положение, я пришёл к выводу, что неразумно мне уклоняться от присутствия на этом суде, ибо там, в последней крайности, всё же я могу ей прийти на помощь. И, давая наконец своё согласие, я всё же заявил твёрдо, что, если бы дело дошло до пытки, я не допущу такого надругательства над дорогим мне телом, но, выхватив шпагу, смертью освобожу Ренату от страданий, а другим ударом — себя от возмездия за такое самоуправство. Позднее узнал я, что не следовало мне этого решения высказывать вслух, но в тот миг граф не стал возражать мне, но сказал только:

— В случае крайнем ты поступишь как найдёшь нужным, хотя мы постараемся до пытки дела не допустить. Но вообще помни, что затеваем мы игру опасную и что ты погубишь себя наверное, если выдашь чем-либо своё сочувствие и свою близость к обвиняемой. Самое лучшее, не показывай ей своего лица, а если бы она сама захотела назвать тебя своим сообщником, отрекись решительно. Теперь идём, и да поможет нам Гермес, Бог всех хитрецов.

После такого договора мы вторично направились в монастырь.

У ворот дожидался нас, по приказу Архиепископа, монах, который, угрюмо и непочтительно заметив нам, что мы опоздали, повёл нас к восточной стене храма, где, близ двери в сакристию, оказалась другая низкая, вросшая в землю дверь, ведущая в церковные подземелья. При свете смоляного факела, имевшегося у нашего проводника, мы тёмным, скользким проходом, с затхлым воздухом, спустились на глубину более чем одного этажа, потом прошли два сводчатых покоя и наконец через боковую арку вступили в подземную залу, освещённую скудно, так что всё в ней было в полумраке. В том углу залы, где к стене прикреплён был длинный факел, стоял тяжёлый дубовый стол, может быть, ровесник самому подземелью, и за этим столом на скамье уже сидело двое, в которых скоро мы признали Архиепископа и инквизитора, тогда как в некотором отдалении виднелись тёмные фигуры и сверкало вооружение стражей. Когда же граф, в изысканных выражениях, извинился в том, что промедлил, и мы тоже заняли места на ветхих, изъеденных вековой сыростью скамьях, я различил в другом углу неопределённый призрак шеста с перекладиной и верёвкой и, поняв, что это — дыба, невольно нащупал эфес своей верной шпаги. Замечу ещё, что граф поместился рядом с другими судьями, а я предпочёл сесть на самом конце стола, во-первых, потому, что этого требовало моё почтительное отношение к сану Архиепископа, а во-вторых, потому, что туда едва достигал свет факела и я, по справедливости, мог рассчитывать, что моё лицо останется в тени и не будет узнано Ренатою.

После прихода графа и видя, что я достал свою походную чернильницу, вынул перо и разложил бумагу, Архиепископ обратился к инквизитору с приглашением:

— Брат Фома, приступите к своему делу.

Тут, однако, между Архиепископом и инквизитором произошли любезные пререкания, относительно того, кому из них вести этот процесс, ибо каждый предупредительно уступал почёт другому. Архиепископ ссылался на точный смысл папской буллы [ccvi] , по которой наместник Петра, своей апостольской властью, давал инквизиторам, от него непосредственно поставленным, право творить суд над лицами, обвинёнными в преступлениях магии, в сношениях с демонами, в полётах на шабаш и подобном, заключать их в тюрьму, подвергать пытке и назначать им наказание. Но брат Фома, лицемерно унижая себя, признавал за собой такое право лишь по поручению князя той области, где открыт преступник, притом указывал, что ведовство есть преступление смешанное, crimen fori mixtum [ccvii] , подлежащее и суду духовному, как ересь, и светскому, ибо наносит вред и ущерб людям, так что уместнее всего ведать его именно Архиепископу, как соединяющему в своём лице обе власти. Вмешавшись в это бесплодное прение, граф порешил его, предложив Архиепископу председательствовать на предстоящем следствии, как сеньору Трирского курфюршества, а инквизитору вести самый допрос, как лицу, имеющему на то прямое полномочие Его Святейшества, — каковое постановление я и записал во главе своего скорбного отчёта.

Тем, однако, подготовительные рассуждения не были закончены, но брат Фома, вытащив из своих глубоких карманов некую бумагу и приблизив её к самому носу, так как было недостаточно светло для чтения, сообщил нам следующее:

— Возлюбленные братия! Следуя указаниям доблестных и учёных мужей, вот какой Вызов будет мною прибит сегодня, ежели вы его одобрите, к вратам сего монастыря: “Мы, имеющие на то разрешение и поручение Его Святейшества, наместника Христова, Павла III [ccviii] , и с дозволения Его Высокопреподобия Архиепископа Трирского Иоанна, ордена Доминиканцев смиренный брат инквизитор Фома, — одушевлённые живой любовью к христианскому народу и подстрекаемые жаждой поддержать его в единстве и чистоте католической веры и охранить его ото всякой заразы еретического заблуждения, в силу власти, коей мы облечены, убеждаем и повелеваем, во имя святого повиновения Церкви, под страхом гибельного от Нея отлучения, чтобы в течение двенадцати дней, если кто знает или слышал о ком-либо, что тот еретик или предаётся волшебству, пользуется такой известностью или в том подозреваем, в частности, что он употребляет различные тайные средства, дабы вредить людям, животным, земным плодам и всей стране, — он бы нам донёс о таковом, а если в течение двенадцати дней он не подчинится нашему убеждению и приказанию, пусть он знает, что сам, как еретик и грешник, подлежит он отлучению”. [ccix]

В этом месте своей речи брат Фома сделал остановку, обвёл своих сотоварищей торжествующим взглядом и, не слыша возражений, продолжал:

— Но в данном случае не нуждаемся мы, как полагаю я, ни в доносе, ни в какой-либо inscriptio [ccx] , ибо сами были свидетелями страшного нечестия, в какое впала несчастная сестра Мария, поддавшись соблазнам врага, и потому можем мы повести дело в порядке инквизиции. Ежели при допросе обнаружатся улики против других сестёр сей святой обители, будем мы уже иметь свидетеля против них, ибо в таком страшном деле, как колдовство, не должно пренебрегать никаким показанием. И будем помнить слова, данные нам в наставление Самим Спасителем: если око твоё соблазняет тебя, вырви его.

Ныне я думаю, что человек влиятельный и опытный мог бы опровергнуть соображения доминиканца и отнять, хотя бы временно, у него из пасти добычу, подобно тому как, по рассказам, из рук другого инквизитора спас разумными доводами одну женщину, обвинённую в колдовстве, в городе Метце, Агриппа Неттесгеймский, лет пятнадцать назад [ccxi] . Но кто же из нас троих мог принять на себя роль великого учёного: Архиепископ не менее брата Фомы преисполнен был рвением одолеть козни дьявола и, потрясённый, по-видимому, тем, что довелось ему видеть в монастыре, был рад, что кто-то другой взял руководство этим делом; если бы граф стал говорить, вряд ли другие судьи пожелали бы его слушать, ибо он сам был под подозрением, как еретик и друг гуманистов; а мог ли возвысить здесь свой голос я, жалкий писец из замка, лишь случайно попавший в роль судебного делопроизводителя? И потому никто не возражал инквизитору, который чувствовал себя в этом деле суда над ведьмой, как щука в рыбном садке, и который, закончив своё объяснение, отдал приказание, словно полководец воинам:

— Введите сюда подсудимую!

Опять моё сердце упало, как подстреленная белка с высокой сосны, а двое стражей поспешно удалились в глубину подземелья, словно нырнув в его сырой сумрак, а потом, через некоторое время, показались вновь, не столько ведя, сколько волоча за собой женщину: это была Рената, со спутанными волосами, в разорванном монашеском платье, с руками, скрученными верёвкой за спиной. Когда Ренату подвели ближе к столу, я мог различить, при неясном свете факела, её совершенно бледное лицо и, хорошо зная все особенности его выражения, понял тотчас, что она находится в том состоянии изнеможения и бессилия, которое всегда наступало у неё после припадка одержания и при котором всегда господствовали в её душе сознание своей греховности и неодолимое желание смерти. Когда стражи отпустили её, она едва не повалилась на пол, но потом, овладев собою, осталась стоять перед судилищем, сгибаясь как стебель под ветром, почти не подымая глаз и только изредка обводя всех присутствующих мутным взором, словно не понимая того, что видит, — и я думаю, что ею так и не было замечено моё участие в коллегии её судей.

Несколько мгновений брат Фома безмолвно рассматривал Ренату, как кот, наблюдающий пойманную мышь, и затем задал он свой первый вопрос, прозвучавший резко, словно лезвием разрезавший наше молчание:

— Как тебя зовут?

Рената чуть-чуть подняла голову, но не посмотрела на допросчика и промолвила в ответ тихо, почти шёпотом:

— У меня отняли моё имя. У меня нет имени.

Брат Фома обернулся ко мне и сказал:

— Запишите: она отказалась назвать своё христианское имя, данное ей во святом крещении.