Чтение онлайн

Силы бандитов были столь внушительны, что для их ликвидации пришлось кроме курсантов артиллерийской школы привлечь некоторые строевые подразделения из состава [312] 59-й стрелковой дивизии и 52-й минометной бригады, Только так удалось нам восстановить порядок и нормальную жизнь в городе и окрестностях.

Несмотря на вооруженные бандитские вылазки и попытки саботажа со стороны некоторых кругов крупной харбинской торговой и промышленной буржуазии, экономика города довольно быстро набирала силы, городское хозяйство, городской бюджет стали крепкими.

В августе сорок пятого Харбин внешне выглядел достаточно привлекательным. Старая русская архитектура в сочетании с китайской, пестрота многоязыких вывесок и реклам, еще более пестрые одежды уличной толпы — все это было красивым фасадом, за которым скрывалась разруха. Обычай японских колонизаторов эксплуатировать захваченные территории хищнически, на износ, развалил городское хозяйство. Когда вместо прояпонской городской управы была создана новая, один из ее членов выступил со статьей, в которой так охарактеризовал положение: «Картина городского хозяйства была более чем безотрадной. Городская жизнь находилась в стадии полного развала и хаоса. Не только денежная наличность была расхищена, но городская касса оказалась обремененной громадной задолженностью, материальные и вещевые склады были полностью опустошены. Общественные здания, не ремонтировавшиеся много лет, развалились и растаскивались. Скверы и сады были вырублены. Трамвайные и автобусные парки превратились в кладбища разбитых машин. Водопровод вследствие невежества японских инженеров был проложен выше точки замерзания почвы. Пожарные средства, больницы, школы находились в состоянии полного развала»{98}.

В первые дни, когда новая городская управа только становилась на ноги, ее функции ограничивались содействием советскому командованию в разных мероприятиях, направленных на восстановление городского хозяйства. Но затем круг деятельности управы быстро расширился до руководства всей гражданской жизнью Харбина. Мы совместно провели совещания с представителями китайских и русских торгово-промышленных кругов, и особо — с руководителями харбинских банков. Была реорганизована Торгово-промышленная палата. Эти и многие другие дела, проведенные нами вместе с городской управой, скоро дали хорошие результаты.

К 1 января все имевшиеся в городе предприятия давали [313] максимум продукции. Кроме того, за четыре месяца вновь открылись более 200 гастрономических магазинов и лавок, около 100 торговавших зерновой продукцией, 25 меховых и кожевенных, 50 портновских заведений, 15 кондитерских, 20 пекарен, 9 гостиниц и так далее. А всего было открыто более 350 новых промышленных и около 1500 торговых предприятий, включая сюда и мелкие кустарные.

Если при японцах ежемесячный выход бобового масла на заводах Шуанхэшен, Юантиуйсян и других составлял в среднем 4–5 тонн, то с сентября до января 1946 он увеличился до 7–8 тонн в месяц. В три раза увеличила выпуск сигарет табачная фабрика Лопатто. Начали работать законсервированные японцами сахарный завод и мельница Чэнтайи, перерабатывавшая до 400 тонн зерна ежемесячно.

После ликвидации пригородных хунхузских банд возрос приток продовольствия из окружающих деревень. Товарооборот харбинских рынков увеличился вдвое, а цены на продовольствие снизились на 25–40 процентов. По официальным данным, вклады в банки выросли на 26 миллионов гоби (юаней).

Все это сказалось на материальном положении трудового населения. Заработки по разным категориям выросли от 150 до 300 процентов, в том числе кузнеца — вдвое, наборщика типографии — вдвое, рабочего текстильной фабрики и шофера — почти втрое.

В первый период, в августе — сентябре, комендатура бесплатно распределила среди городских бедняков много продовольствия, в том числе 2000 тонн риса, более 1000 тонн гаоляна, около 500 тонн чумизы, около 400 тонн кукурузы, десятки тонн сахара, масла, соли, чая, сотни тысяч пачек сигарет.

С помощью советских воинов-ремонтников были восстановлены городские механические мастерские, пущено несколько трамвайных и автобусных линий, вдвое увеличен ежедневный пробег трамваев.

Всеми этими, столь далекими от привычных нам, делами пришлось заниматься составу военной комендатуры. А кроме того, обеспечивали помещениями, ремонтом, топливом и старые и вновь открывавшиеся школы, больницы, театры и кинотеатры. Приятно и радостно было наблюдать, как оживал этот прежде запущенный и, образно говоря, больной город.

В конце декабря из столицы гоминьдановского Китая прибыла в Харбин правительственная делегация, в ее составе и новый мэр города. Мы передали ему гражданскую [314] власть в Харбине. 1 января 1946 года был подписан официальный «Акт передачи гражданской власти в гор. Харбине командованием Красной Армии представителю национального правительства Китая» на русском и китайском языках. А несколько дней спустя бывший городской голова Чжан Тинго, встретив меня случайно, сказал:

— Ну вот, господин генерал, цены на рынке подпрыгнули вверх ух как! Я купец и промышленник, я должен радоваться, если цены растут. Но я старый харбинец, Константин Петрович, и, хотя отставлен от дел, все-таки думаю о согражданах. Я скорблю, когда цены растут.

— А что произошло, господин Чжан?

— А ничего особенного. Мы вошли в орбиту Центрального китайского правительства, его монета — бумажка, и потому наше твердое гоби тоже должно стать бумажкой. Рынок ждет девальвации гоби, цены растут...

Так закончилось мое знакомство со «свободным рынком».

Теперь — о знакомстве с харбинскими... тюрьмами.

Как только мы вступили в Харбин, немедленно были освобождены из шести его тюрем политические заключенные, в их числе и китайские коммунисты, и гоминьдановцы, и члены других партий, профсоюзов, религиозных объединений, запрещенных в свое время японскими оккупантами. Коммунисты (их осталось только 19 человек) восстановили городскую партийную организацию, пошли на заводы и фабрики, чтобы наладить связь с рабочим классом. Некоторое время обе группы — китайских коммунистов и гоминьдановцев — работали в городе без видимых инцидентов. Однако в ночь на 10 октября ко мне в комендатуру пришел китайский товарищ и сообщил, что местная полиция арестовала десятерых коммунистов. Я уже имел информацию от нашей патрульной службы об активности гоминьдановский полиции в китайской части Харбина — Фудзедяне.

На следующий день полицмейстер Тун Ли, как обычно, проинформировал меня о делах его ведомства. Но об этом деле — ни слова. Спрашиваю: что ночью произошло в Фудзедяне, близ Северного базара? Он начинает думать и будто наконец вспоминает: ах, да, господин комендант, мы арестовали опасного японского шпиона! Тогда я спросил, на каком основании он произвел ночные аресты таких-то и таких-то жителей Харбина. Он стал клясться и божиться, что этих людей не знает, не слышал, не видел.

Собрались мы втроем — комбриг Головко, политработник Золотаревский и я, обговорили дело, решили внезапно проверить [315] тюрьмы. Взяли переводчика, двух автоматчиков, пошли. С тех пор прошло почти сорок лет, но то, что увидел, и по сей день стоит перед глазами. Сырое, темное, вонючее подземелье. Громадная четырехугольная яма, глубиной метра три, в ее полу бетонированные ямы-колодцы. Фонарик выхватывает из тьмы изможденные желтые лица, на них слой грязи, не поймешь, мужчина или женщина. Они прикованы к бетонным столбам или кольцам — кто руками, кто туловищем, кто шеей. Другие просто связаны железной цепью в полусогнутом виде. Третьи подвешены на стенных кольцах. Нечистоты не убирались, начальник тюрьмы и надзиратели привычно шлепали по вонючей жиже. Я всегда был сильный и здоровый человек, никакими нервными расстройствами не страдал. Но тут мне стало дурно. Через силу, сдерживаясь, спросил начальника тюрьмы:

— Что же вы делаете? Они ведь люди.

— Нет! — сказал он. — Они не люди и хуже собак. Их надо всех уничтожить. А мне не позволяют.

За моей спиной справа стоял курсант-автоматчик. Я почувствовал, как он шагнул вперед, встал вровень и сказал:

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите?

Больше он ничего не сказал, но начальник тюрьмы сжался и влип в стену. И сразу же из всевластного рабовладельца обратился в трепещущего раба.

— Отставить! — приказал я курсанту, и мы вышли из тюрьмы.

В других тюрьмах отыскали некоторых из арестованных китайских коммунистов. Собрал я в комендатуре руководителей городской управы, пришел и полицмейстер. Я спросил: кто из вас и когда посещал тюрьмы? Кто имеет представление о том, как содержатся заключенные? Общее молчание было мне ответом. Пришлось продолжить нелицеприятный разговор. Назначили комиссию, проверили тюрьмы, создали там человеческие условия для заключенных. Рассказываю коротко, а длилось это долго. Уже другой полицмейстер, более лояльный и понимающий, что человек всегда остается человеком, провел в жизнь намеченные меры. А бывшего полицмейстера Тун Ли выслали из Маньчжурии на юг, в Центральный Китай. Много лет спустя из старых документов я узнал, что он, состоя в официальном ранге полицмейстера города Харбина, имел еще и нелегальную должность руководителя террористической гоминьдановский группы, орудовавшей в районе пристани. А я-то в свое время, еще в ноябре — начале декабря, гадал: [316] как диверсанты могли узнать расписание моего рабочего дня, место жительства и прочие подробности. Уполномоченный армейского Особого отдела предупреждал меня: есть сведения, что гоминьдановцы готовят убийство некоторых представителей советского командования в Харбине. Я отнесся к этому предупреждению не очень серьезно. Выхожу как-то вечером из дому в садик, ординарец Саша открыл парадную дверь, а я пошел черным ходом. Так вот: как только свет из парадной двери упал на улицу, оттуда, из тьмы, грохнул выстрел. Саша выскочил на улицу, но никого вокруг не обнаружил. Почти в ту же минуту я выходил во двор, слышу, часовой предупреждает: