Чтение онлайн

– Входи.

Испытывая странный трепет, Джон шагнул через порог. Пахло в квартире хорошо: чуть-чуть мастикой для полов, слегка – свежим хлебом и, разумеется, слабо, но отчетливо – кувшинками. В прихожей висело зеркало, отражавшее стройную темноволосую девушку и плечистого мрачноватого мужчину, небритого, с отросшей, падающей на глаза челкой. Налево была кухня, направо – светлая комната, и Джон, сбросив ботинки, прошел в эту комнату, подивившись кружевным занавескам, уставленному бутылочками трельяжу и лоскутному коврику на полу. Кровать у Джил была узкая, не для двоих. Рядом с кроватью притулился комодик, а на комодике лежал, подогнув передние лапы, черный кот с белой манишкой. При виде Джона кот округлил глаза и наклонил голову вбок. Джон протянул руку. Кот вдумчиво понюхал пальцы и вдруг еле слышно замурлыкал; Джон счел, что принят в дом.

Джил прошлепала босыми ногами к комоду, выдвинула ящик и принялась выбрасывать на кровать одежду: брюки, кожаную безрукавку, какую-то фантазийного покроя кофточку. Тут же она стянула мокрое платье и стала облачаться в то, что валялось на кровати, одеваясь быстро, деловито. Кот в это время задрал ногу и занялся гигиеной. Застегнув последнюю пуговицу, русалка скользнула к трельяжу и, орудуя щеткой, расчесала мокрые волосы. Присев, запустила руку в ящик, что-то там со звоном переставила и вынула небольшой конвертик серой бумаги. Из конвертика на ладонь высыпались засушенные, плоские цветы – бледно-фиолетовые с жёлтым. Придирчиво осмотрев их, Джил выбрала две веточки, одну оставила себе, а другую протянула Джону. Сыщик взял, пригляделся. Фиолетовые соцветия на поверку оказались листьями: узкие, с зубцами по краям, они выглядели точь-в-точь как бутоны. Настоящие же цветы были жёлтыми, вытянутыми, похожими на языки пламени.

– Цветок один оторви, – велела русалка, – и в рот положи. Еще сказать надо: «видимо-невидимо».

– Это что? – Джон понюхал веточку, но ничего не учуял.

– День-и-ночь.

– День-и-ночь? Марьянник?

– Ага. На могиле рвала, всё как надо. – Джил заметила выражение на лице Джона и поспешила добавить: – Да не сомневайся. Могилка безымянная, собирала после заката. Побегать пришлось, пока нашла. Зато теперь ни одна собака не почует.

– Джил, я, конечно, всё понимаю, – начал Репейник, – но деревенская магия…

Девушка нахмурилась.

– Опять за своё, – сказала она. – Плащ-невидимка знаешь, сколько стоит? А сколько за него сроку дают, помнишь? Ты вот амулетик мой снял? Снял, ага, боишься спалиться-то. Ну, так на сколько за плащ посадят?

Джон пожевал губами, вспоминая.

– Маскирующие магические устройства, – нехотя сказал он. – Использование устройств не допущенными к эксплуатации лицами, а также применение таковыми лицами оных устройств в личных, корыстных целях, – он сглотнул, перевел дух и продолжил: – …карается тюремным заключением от семи до двенадцати лет. Согласно решению суда. Плюс конфискация.

– Во! – кивнула Джил. – А тут цветочек. Найдут – скажешь, от моли в карман сунул. Если найдут ещё.

Джон почесал затылок и не нашелся, что ответить.

– Попробуй, – напомнила Джил.

Сыщик вздохнул, оторвал от ветки цветок и положил в рот. У лепестков был лёгкий горьковатый вкус, словно у чаинок.

– Жевать можно? – спросил Джон.

– Нужно. Проглотить надо. И еще «видимо-невидимо» скажи.

– Видимо-невидимо, – повторил Джон, подозревая, что вид у него донельзя глупый. Джил, однако, ухмыльнулась и тоже сунула в рот цветок марьянника. Джон покачал головой. Деревенские жители всегда умели использовать природную магию, хоть и не знали волшебных приборов сложней ладанки. Травы, сорванные и засушенные определенным образом; узлы на конопляных веревках и шнурках сыромятной кожи; расплавленный воск, мёд, дождевая вода; гвозди, подковы, битое стекло, песок и дырчатая речная галька. И, конечно, заговоры, наговоры, сотни, тысячи колдовских стихов и напевов. «В чистом поле ива, на иве птица гнездо вила, – вспомнил Джон материнский голос, – несла яичко морем, в море уронила…» Как дальше, он забыл; помнил только в конце: «Руки мои – крылья, глаза мои – стрелы, век тебе меня любить, век меня не забыть». Мать сама не своя была до народных заклинаний, много путешествовала, выспрашивая новые, платила иногда большие деньги какой-нибудь замшелой карге, чтобы та научила магической песне. Конечно, это было давным-давно, в Твердыне, во времена материного девичества. Ведлет, а вместе с ним и его жрецы смотрели благосклонно на мелкое колдовство, вершившееся в народе. В самом деле: страна огромная, врачей на каждую деревеньку не напасёшься. Кто заговорит грыжу? Кто излечит зубы? Кто примет роды, поднимет на ноги скотину, уймёт лихорадку, сгонит ячмень на глазу? Деревенские знахари, колдуны и ведьмы – вот на ком держалось при Ведлете благоденствие народа.

Джон поднёс к лицу тонкую, до прозрачности высушенную ветку соцветия. Теперь он различил запах – тёплый, уютный аромат сена, аромат летнего полдня. Сыщик покрутил цветок в руках, краем глаза уловил движение: кот неслышно спрыгнул с комода, подошёл, ступая по гладко застеленной кровати. Потянулся носом к цветку. Джон какое-то время смотрел, как он обнюхивает ветку, слегка потираясь об неё усами. Потом осторожно погладил животное. Кот благосклонно уркнул, зашёл боком, выгнул спину. Джон стал гладить блестящую шерсть, чувствуя, как отдается в руке мерный рокот. Любит меня зверьё. Вот бы с людьми так… Хотя, если подумать – оно мне надо, с людьми? Этот вот котяра ничего особенного не ждёт, гладят его – он и рад, а если ещё сосиску дадут – вообще красота. Люди так не могут. Они всегда хотят чего-то ещё, им недостаточно просто быть рядом. А ведь люди совершенно не умеют гладить друг друга, подумал он с удивлением. Просто так, из удовольствия – никогда. Обязательно что-нибудь надо при этом думать. Например: вот я, мужчина, глажу свою женщину, она моя, она красивая и моя, надо бы купить ей что-нибудь, чтобы не было стыдно перед соседом. Или: вот я, отец, глажу своего сына, надо бы поменьше гладить, а то распустится, сопляк, и так двоек из школы наприносил, меня, небось, в детстве не гладили, а только подзатыльники давали; дать, что ли, и этому сейчас, чтоб знал… Или: вот я, женщина, глажу своего мужчину, он у меня такой, что ах, и все обзавидуются, повезло так повезло, не то, что Милли из прачечной с её алкашом. Или…

– Эй, – послышался чей-то голос. – Я тут. Ты где?

Джон вздрогнул. Только сейчас он осознал, что на время совершенно забыл про Джил. Забыл, несмотря на то, что находился в её собственной квартире, а сама девушка стояла рядом: руку протяни – коснешься. Он виновато обернулся. Джил сидела всё там же, перед трельяжем у окна, и глядела куда-то в сторону. В руках она крутила свою веточку.

– Я здесь, – сказал он. Джил повернула голову на голос.

– Вот так оно и работает, – сказала она. – Пока не заговоришь – про тебя не вспомнят.

Джон сощурился. Почему-то никак не удавалось посмотреть Джил в лицо: словно глаза слепило ярким солнцем. Да и не хотелось, в общем-то, смотреть ей в лицо. Больше всего хотелось глядеть на ветку дня-и-ночи в руках, на ветку, фиолетовую с желтым, сухую и ароматную…

Джил щелкнула пальцами.

– Очнись, Джонни. Опять не вижу.

Репейник потряс головой.

– Пока не заговоришь, значит? – переспросил он. – Д-да… Смотри-ка. Только как мы теперь вдвоём работать будем, если я тебя не… – он замолк, пытаясь вспомнить, о чём только что говорил. И с кем. С кем? Он говорил с кем-то?..

Снова Джил вынырнула из небытия. Шагнула близко к Джону, словно в тумане, вытянула руки, нашла его плечи, обхватила, наклонила голову и проговорила:

– Видит мышь, и сова, и болотная змея. Кот, и кошка, и ты немножко.

И всё снова стало как прежде. Морок исчез, Джил была рядом, живая и настоящая – пожалуй, даже слишком настоящая. Джон вдруг обнаружил, что держит ладони на её талии. Русалка выскользнула из объятий, пошла в прихожую. Крикнула, надевая длиннополый черный редингот:

– Давай, сейчас к тебе. Возьмёшь, что надо, и на место поедем.

Кот вякнул. Раздражённо поведя хвостом, он напружинился, метнул длинное тело на подоконник и там развалился, чтобы как следует вылизать брюхо.

На улице кэбмен долго смотрел на них, как на пустое место, силясь понять, откуда взялись перед его каретой двое людей, чего они хотят и почему так сердятся. Отъехав, он всё время сворачивал не туда – забывал, что везёт клиентов. Приходилось колотить в стенку и кричать. Один раз кэб вдруг остановился, а в открывшуюся дверь полезла толстуха в пышном платье и с зонтиком – кучер хотел взять пассажира, забыв о том, что уже везёт двоих. Джил засмеялась. Толстуха, внезапно для себя заметив попутчиков, взвизгнула, вывалилась из коляски и с треском захлопнула дверь. Кучер покатил дальше, пропустил, разумеется, Джонов адрес, а, когда сыщики вышли, рванул с места, не взяв плату – между прочим, три с полтиной форина.

– Потеха, – задумчиво проговорил Репейник, глядя вслед уходящему кэбу. – И часто ты так?

Они стояли на набережной Линни. Дождь кончился, из-за туч выглянуло невесёлое солнце, и река чешуйчато блестела, подёргиваясь от ветерка мелкой рябью.

Джил пожала плечами:

– Моя воля – каждый день бы так ходила. Но нельзя.

Они стали подниматься к Джону.

– Почему нельзя?

Джил шла по лестнице, ведя рукой по стене.

– Чары силу тянут. Ослабею, болеть начну.