Чтение онлайн

Месяц успел в Луну округлиться и вновь истончить бока с той поры, как ночью темной налетел на Бабийхолм крылатый ящер. Но все еще тревожно вглядывались жители в небо, подле домов всякий раз наполняя бочки водой. По настоянию Тура до сих пор ходили вдоль стен двойные дозоры, и на всех границах особое усиление стояло. Вот и сейчас на ярмарке верные вэринги службу несли — за порядком следили.

Средь рядов воинов широтой плеч и высоким ростом выделялся светловолосый богатырь, сразу видно — старшой. Все столичные девки на него заглядывались, улыбками одаривали, а те, что побойчее и разговор завязать пытались. Только с каждой держался он ровно, почтительно, словами и вниманием не балуя. Поговаривали, мол на севере есть у него полюбовница, да не одна, а целых семь — чтоб всю седьмицу не заскучать щедро молодецкой удалью наделенному.

— Берг! — на всю ярмарку закричал русоголовый малец, и напролом бросился к статному вэрингу. Тот подхватил, подбросил высоко, а затем, поймав, поцеловал в макушку:

— Сенька, откуда тут взялся? Вы же с Даной в Бережном остались.

— А она по тебе соскучала, всех замучила разговорами, как там ее медведь. Только тс-ссс, ты не выдай, а то она Брите в помощники меня до зимы отправит, а у старухи рука тяжелая…

Берген согласно кивнул, кратко усмехнувшись извечной болтливости паренька, и тут же залился смущенным румянцем — в нарядной кичке и расшитом жемчугами кафтане меж лотков будто пава плыла Видана. Зашептались соседские кумушки, разнося по ярмарке весть — у нового воеводы оказывается жёнка раскрасавица и пасынок шустрый пострел. Придется молодкам невеститься с другими — этого богатыря уже прибрали к рукам. Лишь кто-то из купцов заметил, мол знает ведунью, и кичку она носит напоминанием о глупом муже, за навиями увязавшемся в первую же медовую ночь после свадьбы лет пять тому назад. Но тихая правда, ненужная никому, утонула меж громких пересудов.

Возгар с Зимичем в общем веселье не участвовали. На обдуваемый всеми ветрами холм притащили столы, прикатили бочонки с ячменным хмелем. Тут же споро на углях жарилась мелкая рыбешка, исходила прозрачным жиром свиная щековина, румянились молодые перепела, щедро приправленные острым драконьим языком. Сюда забредали утомленные ярмарочной суматохой и бабьими пересудами отцы семейств, втихаря от старших заглядывали пропустить кружку-другую подмастерья ремесленников, присаживались отдохнуть, да так и застревали за долгими разговорами седовласые старики.

Полукровка-домовик бросил попытки растормошить приятеля и самозабвенно обсасывал косточки третьего по счету перепела.

— Подкрепился бы ты, а то живот урчит громче, чем кантеле скальда бренчит, — не выдержал Зимич, пихая Возгару под нос сочный кусок мяса. Лучник нехотя уступил, кусая без аппетита — все равно отвязаться от решившего накормить домовика было сложнее, чем злыдня уговорить по-людски жить. Взгляд лучника не отрывался от простора Фьорда, а пальцы сами собой пробегали по оперению стрел, раз за разом нащупывая в колчане ту самую, заговоренную, без острия.

— Дыру в небе насквозь проглядишь, — пробормотал старик едва слышно.

— Никому дела нет, куда я смотрю, и ты помалкивай, — огрызнулся Возгар, ощущая, что хоть драконья суть его и покинула, а пламя внутри разгорается знатное. Того и гляди вспылит в речах или поступках.

— По скалистому Фьорду на простор большой волны, — вывел охрипший от длительного пения скальд и нестройных хор подхватил:

— Выплывают расписные золоченые челны…

— Хорошая песня, — поддержал Зимич, но не успел старик присоединиться к подпевалам, как лучник привстал, всматриваясь в горизонт. Там над просторами Фьорда показалась точка, сверкнувшая алым в солнечных лучах.

— Она? — домовик прищурился, но не увидел ничего кроме бескрайней лазури неба, перетекающей в бездонную синь воды.

«Она», — хоть и утративший драконью душу, но сохранивший нечеловечески зоркое зрение мысленно подтвердил Возгар. Он уже различал силуэт крыльев и росчерк длинного шипастого хвоста, но прочий люд на холме успел допеть до середины, прежде чем один подмастерье с перепугу опрокинул кубок мимо рта и воскликнул:

— Гляньте, братцы, уж не дракон ли это!?

*

Возгар медлил. Янтарные крылья рассекали полуденное небо, отбрасывали длинные тени на пологие холмы и спокойные воды Фьорда. Жаркое огненное сердце горело под золотой чешуей. Люд повскакивал с мест. Где-то визжали бабы, хныкали дети, сочно ругались мужики. Звенели оружием, занимая позиции вэринги. Ржали потревоженные лошади, блеяли недоумевающие овцы. Призывал к порядку ярл Тур. А Возгар смотрел: как распрямляются поджатые к телу длинные когти, как скалиться клыкастая пасть, и как карие с золотыми искрами глаза безошибочно находят его в толпе.

Пальцы сами собой выбрали в колчане среди стрел одну единственную заговоренную. Верный лук привычно лег в ладони и натянулась прочная тетива.

Кто-то рядом выкрикнул:

— Смотрите, это Возгар, потомок убийцы ящуров Светозара!

Горькая улыбка искривила губы лучника. Если б только люд узнал правду! Но миру не была нужна правда, как не были Вельрике нужны драконы.

Кругом роптали, удивляясь отчего медлит тот, чьи стрелы всегда находят цель. А он все смотрел на прекрасную в своей первозданной форме драконицу, наследницу сотворивших землю ящеров, единственную, оставшуюся на всем белом свете. Смотрел с любовной горькой тоской на свою жену — янтарную ящерку почти прозрачную на просвет, многократно повторенную и в линиях гор, и в бережных изгибах, горячую как обжигающая в зной колодезная вода и жар натопленной избы для выстуженных морозом костей, часть этого мира — исконную, древнюю, настоящую, волшебную.

Глядел и не мог налюбоваться легкостью движений и гармонией всех стихий — летящего по воздуху огня над бескрайними водами, омывающими землю.

Возгар улыбался, чувствуя текущие по щекам слезы, и медлил. Медлил. Медлил… Позволял Яре насладиться полетом, возможно последним в ее жизни.

— Ну! — гаркнул кто-то, над ухом и просвистел камень из чьей-то пращи. Разумеется — мимо, больше переполошив люд, чем принеся толк. Но лучник понял — время кончилось. А суженая его, кружившая высоко в небе, на миг прикрыла глаза и будто кивнула головой. Пора!

Воин прищурился, оттянул до предела тетиву, и тонкая стрела без каленого наконечника (лишь древко с соколиным оперением) устремилась, рассекая воздух и пронзая ветер, прямо в цель. Замер люд на холме, стихла ярмарка, не дышал Возгар. Только хлопнули кожистые крылья, и раздался крик — не драконий — бабий. Надрывный, страшный, предсмертный. Стрела пронзила янтарную чешую чуть ниже сердца, закружилась подбитая в полете ящерка, закрутилась в небе огненным волчком. И хлынуло алое пламя из раскрытой пасти, и разлилась из раны алая кровь.

Рухнул лучник на колени, не в силах поверить глазам своим. Неужто все взаправду — и стрела его меткая и эта смерть?! Не мигая ловили черные глаза каждый миг, видели, как коснувшись воды жаркие капли крови застывают, оборачиваясь янтарем, как скалятся, сведенные судорогой клыки, замирают опавшие, обессиленные крылья, точно саваном обнимая чешуйчатое тело, и гаснут янтарные искры в глазах, глядящих на него безотрывно, любовно — прощаясь навек.

— Яра… — беззвучно шептали соленые от слез губы, пока падала подбитая ящерка в воды Фьорда.

— Прости… — ногти скребли, впивались в сырую землю, а люд уже бесновался, кричал радостно, окружал героя.

Возгара подхватили на руки, принялись качать, подбрасывать, чествовать. Всяк норовил прикоснуться к убийце драконов, дотянуться до чужого подвига, разделить славный миг. Лучник взлетал без крыльев над людским морем и видел, как по темной глади Фьорда расходятся круги и уходит на дно его любовь.

*

«Кем стать мне для тебя — погибелью или добычей?» — эти слова Яры звучали в голове Возгара пока, не щадя коня и себя не жалея, гнал он Усиня к условленному месту. Ветер трепал хвост черных волос, хлестал по лицу, затруднял дыхание, выбивал слезы. А перед глазами раз за разом представала она — в драконьем обличье подбитой птицей крутящаяся на Фьордом, падающая в темную воду, обрывая последний полет.