Чтение онлайн

Неужто своими руками убил единственную, выпустил отнявшую жизнь стрелу?

Бабийхолм праздновал, а Возгару было невмоготу от счастливых лиц. Одно лишь имело смысл, и одна лишь надежда на чудо держала его в седле. Там, где неприметная тропка растворялась в мягком песке, и лесные травы уступали редким прибрежным, спрыгнул воин с коня, спотыкаясь и чуть не падая, кинулся к укромной заводи, скрытой от посторонних глаз высокими камнями и зарослями рогоза. Пусто! Ни следа рыжей хапуньи!

— Яра! — крикнул отчаянно, распугивая чаек.

— Яра… — повторил едва слышно, смешивая горький шепот с плеском волн.

— Яра!!! — горем яростным глотку сорвал, задирая лицо к бездонному равнодушному небу.

— Чего блажишь, как резаный? Забыл, что ль, «зови-не зови, как решу — сама прихожу», — насмешливый хриплый голос у самого уха и нежность теплых рук, легших на плечи…

*

Двое шли по песчаному берегу. Парнишка, в чьих волосах точно пламя заплутало, до того нестерпимо яркими, огненными был их цвет, и мужчина, темноволосый, черноглазый, словно сажей, иль углем от костра помеченный. Мальчуган то и дело наклонялся, чтобы выхватить из полосы прибоя яркие осколки солнечного янтаря.

— Тять, это ж горюч-камень, верно? — показал он отцу россыпь блестящих на солнце находок.

— Верно, Горисвет. Оттого называют его горючим, что в миг лихой, когда опасность неминуема, в руках праведных способен он огнем полыхнуть и врага изничтожить.

Ребенок просиял:

— Выходит, я Власа теперь победить смогу!

— А он что, враг твой? — удивился мужчина.

— А то! Сперва подговорил меня за яблоками слазать, а как Видана нас на плетне поймала, так все на меня свалил, а опосля еще и сдрыснул. Кто ж он после этого, как думаешь?

— Думаю, по вам обоим хороший дрын плачет, — беззлобно усмехнулся мужчина, глядя как напрягся сын, поняв, что сболтнул лишнее.

— Мамке не скажешь? — насупился Горисвет.

— Не скажу. Но нашепчу знакомой драконице, чтобы пришла к тебе ночью и поджарила пятки.

— Драконов нету. Ты ж сам последнюю подбил и в воды Фьорда отправил, — малец подбоченился. Быть сыном убийцы ящуров в стаде слыло почетным, вызывающим зависть. Да что там в стаде, во всей Вельрике. Горисвет, сын Возгара, убийцы дракона, потомок богатыря Светозара — гордо звучит.

— Так говорят, но вот дед Зимич сказывает иное. Мол, не могла стрела, даже заговоренная чешую волшебную пробить. Сама драконица себя оцарапала, чтобы кровью истечь, да перед всем честным народом в темные воды бахнуться. А после обернулась девицей, выплыла на берег и была такова. Ведь искал ее и рыбацкий люд, и вэринги Туровым баграми длинными все дно прощупали, и ныряльщики заморские на поиски несколько лет к ряду приплывали, а все без толку.

— Ну как же без толку, тять! А это тогда что? — мальчик вновь протянул отцу пригоршню разноцветного янтаря.

— А что это, по-твоему? — Возгар хитро прищурился.

— То ж все знают — кости ящуров, штормами расколотые, волнами омытые и на берег выброшенные! — довольный собой, Горисвет ждал похвалы. Отец ласково улыбнулся и взял из ладони темный, почти черный янтарь.

— Это — кровь Горыча, самого яростного из драконов, пролитая им, когда он, раненый, нес яйцо со своей дочерью над Фьордом. А это, — мужчина коснулся маленькой белой крупицы, — слеза его лучшего друга, пролитая перед последним боем при прощании с верной женой, бывшей из людского рода.

Мальчик слушал, затаив дыхание, обдумывал, как будет новыми знаниями с товарищами делиться. Отец выбрал яркий, золотой на просвет, камень и глянул свозь него на сына:

— А вот это — память о последней крылатой ящерке, что сгинула в темных водах, сраженная моей стрелой. Ее звали Яра…

Горисвет захлопал рыжими ресницами:

— Яра, как мою мамку? Ее что ж, выходит, как дракониху зовут?

Возгар пригладил опаленные первозданным огнем вихры сына. Когда-нибудь он расскажет ему всю правду. Сядет вместе у очага, обнимет за плечи свою суженную, и поведают они на два голоса историю охотника на драконов и его добычи, обменявшей небеса и крылья на земную любовь. Но то потом, сейчас рано. Малышня Вельрики еще играет в «убей дракона», а на эмблемах вэрингов Тура богатырь по-прежнему пронзает ящера копьем. Юн Горисвет, порывист и безудержен — не сможет детская натура тайну сберечь. Мужчина улыбнулся, глядя в карие с золотыми искрами глаза — точь-в-точь как у жены. А потом хмыкнул смущенно, не к месту вспомнив, как жарко поутру целовала его Яра и ласками тешила.

— Такой, как твоя мать на всем белом свете больше не найти.

Они продолжили путь вдоль Фьорда — двое потомков крылатых ящеров, собирающих брызги янтаря в черном прибрежном песке.

*

Она — янтарь. Она слеза смолы.

Она — огонь. Она погибель мира.

Она мишень клевещущей молвы.

Она росток на пепелище стылом.

В ней неба сталь и синева воды,

В ней гром грозы и грохот водопада.

Она любовь, до слез, до немоты.

Она средь мрака и беды услада.

Она моя. И не прошу другой.

Ищу ее в закатах и рассветах.

Она пожар, забравший мой покой.

Она конец и обретенье света.

*

Двадцать зим спустя…

Горисвет

Устал окрестный люд от бесчинств порождений ночи. Сперва староста Бережного стада тревогу забил, а после к нему и другие присоединились, те, что к Крунаборгу поближе. По слухам завелась в окрестных лесах дева-навия, охочая до чужих мужей, да пригожих молодцев. Заманивает в чащу речами сладкими, телесами голыми, а опосля терзает нещадно не только тело уродуя, но и душу мучая. Жертв ее полуживых, исцарапанных длинными когтями, искусанных от макушки до причинных мест находили по всей округи. Полдюжины скончалось, мук не вынеся, всю кровь землице-матушке отдав. А те, кто малым отделался, все одно — будто сами не свои стали. Все глядят с тоской в глазах в чащу, да как солнце в Фьорд окунается, норовят из семьи в темноту уйти. Не отпускает навия свою добычу, до дна выпить хочет. Вот и стали молодухи мужей подле себя держать, в лес не пускать, лишь Великому тропу следовать, на кривые дорожки не сворачивать. Как торговлю вести иль промысел, коль лес — кормилиц враждебным сделался? Иные отчаянные из лесорубов и охотников на запреты плевали, да только лишь половина из них невредимыми возвращалась. Тогда-то и назначили награду за голову погани, что люду жизни не дает.

Один за другим отправлялись в лес богатыри, спешили за добычей наемники и Туровы вэринги прочесывали чащобу, распугивая зверье и боязливых злыдней, из-под коряг носа не высовывающих. Бестолку! Уходила хитрая тварь от погони, лишь по лесу заставляла петлять. Иные сказывали, что видали и рожу ее страшную — всю в волдырях, и хвост чешуйчатый, то ли рыбный, то ли драконий, и лапы когтистые, да костлявые. На что бабы лишь хмурились иль посмеивались в открытую — мол их-то мужики конечно за юбками горазды волочиться, но уж глаза явно не на затылке имеют, чтобы на страхолюдину такую повестись. Но по всему выходило — коварна навия и умна, тем кто на нее охоту объявил не дается, мирными да простодушными промышляя.

Не давала Горисвету покоя слава отца — убийцы последнего крылатого ящура. И хоть знал парень давно, что правды в той славе, что начинки в дырке от бублика, и убиенная драконица живет и здравствует в женском обличии, приходясь ему родной матерью, все одно с детства в душу запавшая тяга, как батька быть, влекла, все поступки исподволь отмечая.

Вот и сейчас, едва крыши Бережного стада окрасились багрянцем вечерней зари, собрался Горисвет за порог. Благо глаз зоркий он от отца унаследовал, а в темноте всегда видел не хуже, чем днем. Вот только от лука в чаще мало прока, зато взял с собой охотник неразрывные путы, тремя Долями сплетенные, да мешочек горюч-камней. Пробираясь едва приметной тропой в чащобу, представлял сын Возгара, как метнет он в лицо погани россыпь пламенеющих самоцветов, ослепит навию, а после ловко наброситься и повяжет проклятую. А затем уж решит — живой ли привести в стад народу на потеху, бабам озлобленным на забаву, или милосерднее будет на месте тварь порешить, а голову ее на награду выменять.