Чтение онлайн

Анна, колеблясь, всё же подчинилась: поставила девочку на пол, медленно, осторожно, как будто выпускала из рук не ребёнка, а осколок последней своей стабильности. Настя, не отпуская бабушкиной руки, испуганно вжалась в её бок, попятилась назад, но Альбина уже сделала шаг вперёд. Она наклонилась, крепко взяла девочку за подбородок и приподняла его, заставляя ту посмотреть ей прямо в глаза.

— Слушай внимательно, — произнесла она ледяным, бесстрастным голосом, от которого в комнате стало ещё душнее. — Тебе почти семь. Это много. Это достаточно, чтобы понять. У тебя два пути. Первый — ты едешь со мной, ведёшь себя спокойно, не кричишь, не плачешь, не устраиваешь сцен. Терпишь. Через пару месяцев возвращаешься к бабушке. Всё просто. Второй — я выхожу из этой комнаты, оставляю вас, и через день, неделю, может быть, месяц тебя забирает твой дед. Официально. С документами. И тогда бабушку ты больше не увидишь вообще. Никогда.

Настя смотрела в глаза Альбине, и в её собственных — карих, больших — быстро, как облака на ветру, сменялись чувства: сначала недоумение, затем страх, паника, ужас и, наконец, то смятение, которое возникает только у детей, впервые оказавшихся перед настоящим выбором, в котором нет ни правильного ответа, ни защиты.

Губы её задрожали, подбородок повело, как это бывает перед очередной волной слёз. Маленькие руки потянулись к Анне, но та не двигалась, словно и сама окаменела.

— Аля… — прошептала Анна, голосом, в котором сплелись и мольба, и боль, и безнадёжность.

Альбина не обернулась, не сдвинула взгляда ни на миллиметр — она смотрела только на девочку, хищно, точно, как следователь, который не имеет права на сочувствие.

— Решай. Живо, — коротко приказала она, и голос её был холоден, как лезвие ножа.

Настя стояла между двумя женщинами, как между берегами, что вот-вот разорвёт бурей: её взгляд метался от лица бабушки к лицу тётки, туда и обратно, по кругу, будто надеясь, что в чьих-то глазах найдётся ответ. Но ответа не было. Был только выбор.

— Я… — прошептала Настя, с трудом выдавливая из себя единственный, словно обугленный звук, — и её голос был не столько голосом, сколько дыханием, дрожащим, ломким, будто рождённым на грани рыдания. Она не закончила фразу — слова потеряли смысл, обрушились в груди, и девочка, не в силах больше вынести холодного, безжалостного взгляда тётки, уткнулась лицом в подол бабкиного платья, в серую ткань с вытертым узором.

Анна, чьи руки тут же обняли её, прижали к себе, склонилась над внучкой, почти не дыша. Голос её был едва слышен, как шорох.

— Мы сейчас, Аля… — прошептала она. — Сейчас, родная…

— Много вещей не собирай, — Альбина бегло осмотрела комнату, и чуть дрогнула внутри: что-то в этой комнате было не так. И только через несколько мгновений она поняла — почти не было игрушек. Никаких мягких игрушек, никаких паззлов, никаких кукол. Она медленно оглядела стены — сероватые, выцветшие, с обоями, местами отклеенными, где-то подрисованными ручкой. В углу стоял стол, некрупный, строгий, больше похожий на учительский. На нём — аккуратно расставленные пластиковые органайзеры: дешёвые фломастеры, многие из которых, как сразу стало ясно, давно уже засохли; коротко обгрызенные цветные карандаши; блокноты с обложками, пожелтевшими от времени.

Над столом — полка. На ней книги, не новые, кое-где с облупленными корешками. Альбина узнала среди них свои старые любимые томики: «Сказки народов мира», «Денискины рассказы», сборник стихов Остера, "Незнайка"….

Она перевела взгляд на кровать и едва не матюгнулась в голос.

Анна, опустившаяся на колени у шкафа, складывала вещи внучки в старую, видавшую виды спортивную сумку, из тех, что продавались десятилетиями на китайских развалах, — тонкая ткань, замятые углы, растянутые молнии. Вещи были чистые, аккуратные, даже отглаженные — всё, как всегда у Анны. Но они были явно поношенные, некоторые — потёртые на вороте или с выбившимися нитками. Не один из этих предметов не был новым.

— Так, — резко рыкнула она, — стоп! Перестали собирать! Девочка, — развернулась она к Насте, так и стоящей у стола и молча глотающей слезы, — есть что-то, что точно нужно взять?

Настя медленно подняла голову. Карие глаза на секунду метнулись в сторону кровати, затем на полку, но взгляд был пустой, тусклый. И, словно испугавшись самой возможности выбора, она резко покачала головой. Быстро, отчаянно — будто любое "да" могло стоить ей чего-то страшного.

— Анна, — Альбина выдохнула, понимая, что не дождется ответа от племянницы, — собери только трусы, носки и…. пару наборов одежды. Все остальное купим на месте.

Глаза Анны забегали.

— Аля… я переведу тебе…

— Анна, — перебила Альбина, с трудом подавляя вспышку — не злости даже, а той внутренней дрожи, которая возникает, когда тебя в который раз тянут обратно в чужую беспомощность. — Не пори чушь. Я сейчас отвечаю за неё. Мне твои копейки без надобности.

Она хотела отмахнуться, закончить разговор, закрыть тему, но что-то всё же заставило её остановиться, сделать паузу. Вновь — выдох. Промедление длиною в совесть.

— Есть у неё что-то, без чего никак? — проговорила Альбина уже чуть тише, стараясь говорить не голосом прокурора, а человека, которому важно не упустить деталь. — Ну там… мишка какой-нибудь? Или зайка? Не хочу потом разбираться с истерикой, что любимую штуку не взяли…

Анна, не глядя на дочь, вздохнула, словно под тяжестью не слова, а целой жизни, и медленно, виновато, потянулась к нижнему ящику стола. Оттуда она достала мягкую игрушку — вязанный шерстяной силуэт белки из «Ледникового периода». Игрушка была старая, с местами вытянутыми петлями, шерстью, кое-где сбившейся в комки. Ухо подшито другим цветом ниток. Один глаз перекошен. Но белка была явно живая — не по виду, а по тому, как Настя, увидев её, тут же метнулась вперёд и сжала в руках, прижав к груди, словно к талисману.

И в этот момент Альбина вдруг вспомнила. Она уже видела эту белку. Видела её в гостинице, в первый день, когда приехала. Настя тогда вцепилась в неё так же крепко, как теперь. Значит, таскает с собой повсюду.

Женщина нахмурилась, чуть наклонив голову. Мысли её завихрились, соскользнули в ту сторону, в которую она не хотела идти — слишком личную, слишком липкую. Ей не нравилось то, что она видела. Совсем. Это была уже не просто бедность, не бережливость и не скромность. Это была нищета: старая сумка, выцветшие вещи, игрушка, которую в нормальных условиях давно бы заменили новой.

И всё это — в окружении серых стен, облупленных обоев, книжек, оставшихся, по сути, от её же детства. Всё это было слишком… застрявшим. Слишком беспомощным.

История, в которую она ввязалась, всё больше напоминала ей не задачу, не временную миссию и даже не обязанность. А болото. Вязкое, липкое болото, в которое она уже влезла обеими ногами и где каждый шаг вперёд тянул за собой не выход, а только всё большую глубину.

Девочка, наконец, уснула.