Чтение онлайн

– Вынужден вас огорчить, Тамара Петровна, – отвечаю я. – Ее продали в Лувр за тысячу евро, теперь она висит там для повышения численности французского населения.

– Вот уроды! – кричит Тамара Петровна и гневно топает ногами. – А нам, русским, что делать? Опять татар на помощь призывать?!

А вечером мы сидим у нас в тесной кухоньке – я, Громов и Александра – и пьем плохонький портвейн, который Генка называет напитком богов. Сначала выпиваем за чудесное воскрешение Громова (он опять сидит с железным венком на шее, хотя и без маски), а потом за его великие задачи.

– Первая уже выполнена, – говорит Громов, – и со второй тоже все ясно. Тамара Петровна – единственная женщина, которая узнала меня после аварии, и завтра я пойду к ней... на урок физкультуры.

Вообще-то еще не совсем прошло, сегодня только двадцать пятое июля, но погода стоит осенняя: идет дождь, температура понизилась до пятнадцати градусов. Обычные для Питера холода вернулись, а я еще не успел как следует прогреться на солнышке летнем, потому что его как всегда было мало. И так повторяется каждый год. Может быть, все бросить и уехать куда-нибудь поближе к Черному морю, где круглый год тепло и где я еще ни разу не был? До сорока лет дожил и кроме Петербурга почти нигде не был. Конечно, Петербург один из самых красивых городов мира, но хорошей погоды и тепла здесь маловато, также как и богатых людей. Подавляющее большинство – это люди бедные, получающие скромные зарплаты за свой нелегкий труд.

Я стою в очереди на маршрутку, чтобы ехать на завод. В этом году я даже отпуск не брал. После того, как зимой мы лишились алмазов, я забрал свое заявление об отпуске. Зачем он нужен, если нет денег и никуда не съездишь?

Получается, что треть жизни я вкалываю за кусок хлеба, треть жизни сплю, и последняя треть распределяется между женой, любовницей, детьми и телевизором. И это все?

Как говорит моя мама, бедность не порок, а вредная привычка.

Дождь усилился. Черт возьми! Опять приеду на работу мокрым, утром послушал по радио прогноз погоды и оставил зонтик дома, потому что обещали сутки без осадков. Но через десять минут после этого сообщения, когда я уже вышел, начался дождь, и он, похоже, не собирается останавливаться.

Вчера получил по почте заказное письмо от мамы. Хотя она живет на соседней улице и могла бы зайти и спокойно поговорить, но она пишет письмо. На шести страницах очень занудно описывает, как она осушала болота Ленинградской области. А в конце письма просит зайти к ней в ближайшее время и в обычном для себя стиле заканчивает: «Эйнштейн опирался на Ньютона и поэтому создал свою теорию, а ты, головастик, можешь опереться на меня и воплотить теорию в практику». Не понимаю, что она имела в виду.

На заводе все по-старому, только в нашей бригаде прибавилось народу: часть болевших вышли на работу, потому что дома жены не давали им пить спирт. Седой коротышка Власов бродит по цеху и ругает тех, кто производит много металлической стружки и пыли и не сметает их тут же со станка. Неделю назад он вывесил на стене список тех, кого расстреляли бы в сталинские времена за несоблюдение чистоты и порядка на рабочем месте. Я в этом списке числюсь вторым после Славы Ершова, так что меня расстреляли бы в числе первых. Прикольщик Ильич приписал в конце списка начальника цеха Каца, директора завода Удавченко и самого Власова – автора списка (а себя вычеркнул).

Весь день я простоял у станка, как робот, а перед самым окончанием смены сел на стул, вытащил из тумбочки книгу Чарльза Буковски (он один из моих любимых авторов), расслабил уставшие ноги, и тут же из-за станка вынырнула кладовщица Белова, некрасивая блондинка неопределенного возраста (иногда ей можно дать всего тридцать, а иногда все шестьдесят). В нашем цехе, кроме меня, ее все трахали – кто по собственному согласию, а кто и по принуждению, потому что иначе кладовщица могла выдать несколько раз подряд хреновый резец, а это, как понимает любой токарь, удар по зарплате. А меня Белова обычно обходит стороной, потому что я – самый некрасивый мужчина нашего цеха (с ее точки зрения, конечно, моим женщинам я все же нравлюсь). А сегодня Белова, судя по всему, решила заполнить и этот пробел. Неприятно обнажая в улыбке свои кривые зубы, она подошла ко мне, похлопала по плечу и сказала:

– Игорек, пойдем со мной, в кладовой надо переставить пару ящиков.

Эти же слова она говорила всем нашим мужчинам, а потом трахала их на ящиках в своей кладовке. Я положил книгу на тумбочку, встал и пошел вслед за Беловой, разглядывая ее фигуру, затянутую в белый халат. А что, задница у нее очень даже ничего, симпатичная задница, и если женщина встанет на колени, наклонится вперед, а я пристроюсь сзади, то будет очень даже возбудительно. Я шел за ней и постепенно возбуждался.

Своим Александрам я никогда еще не изменял, и, скорее всего, зря.

Итак, я шел сзади за кладовщицей, смотрел на ее виляющую из стороны в сторону задницу и предчувствовал, со сладким томлением ниже пояса, что это сейчас произойдет (и я не буду сопротивляться). Мы зашли в кладовую, Белова подвела меня к штабелю, в котором стояло не менее пятидесяти ящиков, и сказала:

– Вот эти пятьдесят шесть ящиков устаревшей продукции сегодня надо перевести на первый этаж, через час придет машина. Это распоряжение начальника цеха Каца, бери себе в помощь Славика Ершова и шустрите, ну, а от меня вам литр спирта.

Улыбающаяся Белова поставила на стол пузатую бутылку с прозрачной жидкостью и посоветовала:

– Только вначале сделайте работу, а потом пейте, впрочем, за вами проследит Иосиф Ромуальдович, он же всегда уходит из цеха последним.

После такого пролета с Беловой-любовницей мое настроение упало почти до нуля, уставшие после смены ноги яростно запротестовали, я схватил улыбающуюся кладовщицу за рукав халата и спросил:

– Ольга, а почему ты из всего нашего цеха не спала только со мной?

Некрасивая женщина перестала улыбаться, внимательно поглядела в мои глаза и ответила:

– Но для этого мне пришлось бы выпить алкоголя, а я не пью.

Белова вышла из кладовой, а я подумал, что изменять своим Александрам не буду. Возможно, это произойдет когда-нибудь в другой раз с более красивой женщиной...

Двери открылись, и в кладовую вошли начальник цеха Кац и токарь Славик Ершов, тридцатилетний крепыш. Кац подошел к столу, взял бутылку со спиртом, открыл, понюхал и сказал:

– Балует вас Ольга.

Потом он глотнул, сощурил глаза, почмокал полными губами и выдал заключение:

– Девяносто два градуса, чуть меньше нормы. А вы, ребятки, начинайте работать, машина внизу уже стоит.

Мы укладывали на тележку по десять ящиков, отвозили тележку к лифту, спускались на первый этаж и там погружали их на машину. Потом мы поднимались наверх, и процедура повторялась. Ящики были тяжеленными, килограммов под семьдесят, и громоздкими. Через пять минут работы наши спины уже взмокли от пота. А Иосиф Ромуальдович Кац сидел в это время на стуле, забросив ноги в красивых блестящих ботинках на стол, делал маленькие глотки из бутылки и при нашем появлении рассказывал: