Чтение онлайн

– Борис Степанович, можно?

Просительные интонации Зверева вызвали недоуменные взгляды. Деваться было некуда:

– Ну-у-у... заунывно истаяло в тишине.

Пальцы музыканта наиграли первые ноты. Борис понял - 'Угадай мелодию' Зверев предназначил персонально ему, чтобы, значит, не психовал попусту. Людям надо верить.

– Уважаемые господа, в Чили у меня был друг. Больше всего он мечтал, чтобы его песни когда-нибудь прозвучали на родине. Посвящается русским морякам.

Первый аккорд грянул торжественно:

Было время, я шел тридцать восемь узлов

И свинцовый вал резал форштевень,

Как героев встречали моих моряков

Петроград, Лиепая и Ревель.

А сейчас каждый кабельтов в скрипе зубов,

И хрипит во мне каждая миля.

А было время, я шел тридцать восемь узлов

И все сверкало от мачты до киля.

И мне верили все: и враги, и друзья,

От зеленых салаг до главкома.

И все знали одно: победить их нельзя,

Лееров их не видеть излома.

И эскадры, завидев мой вымпел вдали,

Самым главным гремели калибром.

И я несся вперед, уходя от земли,

До скулы оба якоря выбрав.

Паузы акцентировали внимание на главном - на трагедии. Будь исполнитель чуть моложе, в голосе бы звучала незрелость. После сорока потерялось бы что-то главное. Сейчас голос завораживал, не отпуская, держал в напряжении. Зверев это почувствовал, оттого эффект только усилился. Ему удалось сделать мелодию мягче, нежели в авторском исполнении.

Было все это так. Мы не ждали наград.

И под килем лежало семь футов.

Ждали дома невесты, и ждал нас Кронштадт,

Как фатою, туманом окутан.

Было все это так, только время не ждет,

Вот сейчас бы и дать самый полный!

Я в машины кричу: "Самый полный вперед!",

Да не тянут винты, вязнут в волнах.

У многих блеснула непрошенная слеза. Федотов закрыл глаза, скрывая нахлынувшие чувства. Неожиданно защемило в груди. В отличие от местных он знал будущее.

Не могу, стану в док, отдохну до поры,

Не пристало Балтфлоту быть слабым.

Лучше флаг в небо взмыть и, кингстоны открыв,

Затопить свой усталый корабль.

Но разве выскажешь все это в несколько слов,

Когда снятся в кильватере чайки,

На компасе норд-вест, тридцать восемь узлов,

И все сверкает от пушки до гайки!

Проигрыш известил слушателей об окончании. Мгновенная тишина. Никого вокруг не видя, Федотов верблюдом мотал головой. В этот момент ему было плевать, что о нем подумают. Дома он не был поклонником Розенбаума, но услышать ТАКОЕ перед 'Цусимой' ... Захотелось спрятаться в полутьме заполненного до отказа зала.

Положение спасли мальчишки. Разразившийся гвалт: 'Что это? Ох, господи, откуда? Почему мы не слышали. Как тридцать восемь узлов....', и пространные объяснения Зверева, что, мол, это авторский произвол, но из песни слова не выкинешь, позволил старичкам прийти в себя. Вновь стать несгибаемыми, бесчувственными.

Федотову, наконец, удалось про себя произнести: 'Что б ты ср...л колючей проволокой. Так же убить можно'.

Димон все понял, но не раскаялся.

– Господа, пора и честь знать, - голос капернга известил об окончании первого дня испытаний.

***

– По последней?

– Давай.

В гостиничные окна вливался призрачный свет белых ночей. Спать не хотелось.

– Дим, как тебе Эссен?

– Твердый мужик, только слух слабоват.

– ???

– Таких со сцены всегда видно. Не ошибешься.

Помолчали.

– А вообще?

– Дык, люди, как люди. Штурманцы еще пацаны, вроде не отморозки. Капитана мы поленом в пролетку загрузили. Поначалу показывал высокий штиль, а потом мордой в салат... .

Димон вздохнул, будто лишившаяся девственности портовая шлюха.

– Есть всякое на свете, что кажется новым, а все было в веках. Куприна читал?

– Это сказал Куприн?

– Это математик Экклезиаста цитировал.

На лице Зверева отразилось несуществующее раскаяние.

– А причем тогда Куприн?

– Он писал о здешних офицерах. Вместо утонченности, все больше думают, где бы до получки перехватить, и дуреют. Еще наивняк, конечно, редкостный.

– Дык .. . Одно мне не понятно, что дома-то все с придыханием: 'Ах, русское офицерство, ах поручик Голицын'.

– Это, брат Зверев, проявление не выявленного пока закона природы. Ты вот об Иосифе Виссарионовиче как?

– Трезво. Виссарионович спас Россию!

Склонив голову набок, Зверев, словно петух, одним глазом разглядывал Федотова.

– А авторскую песню откуда знаешь?

– Батя был любитель, для него пел.

– Ну, тогда еще раз по последней.

***

На последующих испытаниях Эссен не присутствовал. По утрам приходили штурманцы и, выяснив программу дня, вскорости отбывали в неизвестном направлении. На вопрос, чем занимается фон Эссен, только пожимали плечами. Все это не мешало 'молодым комиссарам' с чистой совестью подписываться под протоколами испытаний, из чего переселенцы сделали вывод - 'главный' бдит, но издалека.

По правде сказать отсутствие высокой комиссии нисколько не мешало, т.к, испытания по существу свелись к доработке макетов. Проверяли работу станций в телеграфном режиме, пытались термостабилизировать частоту и сузить полосу пропускания приемника. Толком не получалось - сказывалось отсутствие специфической элементной базы. У местных эти работы вызывали недоумение. Первым не выдержал Коринфский:

– Борис Степанович, я совсем не против ваших исследований, но вы же получили блестящий результат?

В вопросе слышалось знакомое - надо ковать железо пока горячо.

– Хе-хе, Евгений Львович, а если нам удастся сузить полосу пропускания в десять раз, то шумы упадут в корень из десяти, считай в три раза, а это о-го-го как здорово!

Поймав недоуменный взгляд, Федотов был вынужден прочитать краткую лекцию о связи между излучаемой мощностью, дальностью связи и шумами.

– Лишняя неделя, сами понимаете, принципиального значения не имеет, но цель того стоит, - закончил Федотов.