Чтение онлайн

Как выяснилось, сгорела детская коляска. Побелка в подъезде стала сажей, причем, чем выше, тем чернее, а он жил на последнем этаже и дым зашел к нему в гости, повисеть. С запахом и осевшей гарью пришлось потом побороться, но могло быть и хуже, но к счастью существуют сквозняки.

А в девять утра нового тысячелетия его разбудил почтальон! Опять упрямый халат, дыма нет и на этот раз не пожарник, но угроза традицией в морозном лице.

— Вам телеграмма, — примерно так сказала, похоже, что она.

"Ммма" — выделил он из услышанного, пытаясь вспомнить свою подпись и думая, что он, наверное, похож на почтальоншу отсутствием мимики. Мимика задержалась в прошлом году.

Художественный бланк, "люкс" — кажется, так их называют на почте. На картинке часы, на часах без трех минут двенадцать, свечи, розовые елочные шарики, хвоя и новогодняя мишура. Надпись: "С Новым Годом!", нарисованная снежинка, а в открытку вклеен небольшой листок бумаги из серого телеграфного рулона с печатным поздравлением в нем. "С двухтысячным", и подпись — Лена. Что это — надвигается новая эпоха? Или шевельнулись давным-давно развеянные вздохи? "Мертвые хватают за ноги живых" — так, кажется, говаривал дедушка Ленин. Интересно, килограмм снега на голову, но первое января, девять утра, надо поспать и прочесть телеграмму снова, днем, выпив минералки или кефира.

Днем, или следующим днем, или через день, или через два, он решил ответить — тем же. Главное: "Твоим близким"… что это — такт, осторожность? А может намек, предупреждение насчет шестка, закатывающей губы машинки? Но в дни сомнений и рождественских чудес зашел Поэт.

— О! — сказал он, увидев телеграмму. — По-моему, в тебя бросили крючок.

— Думаешь? — Автор считал как раз иначе. — А какой смысл?

— Женщины редко делают бессмысленные вещи, да и то только на наш взгляд, — сумничал Поэт. — Все слова здесь неслучайны.

Хорошо, когда есть друг — поэт, он объяснит любую случайность, а рифмой оправдает любую глупость, свою или чужую, и Автор поздним вечером шестого января появился на главпочтамте.

— Скажите, — обратился он к женщине, сидящей за окошком под надписью: "Прием телеграмм и абонентской платы", — если я сейчас дам телеграмму, когда она будет в Н-ске? Мне нужно, чтобы ее принесли утром, пораньше.

— Так, — задумались за окошком, — разница в три часа. Как раз, если ее сейчас отправить, утром и доставят.

— Прекрасно, — мстительно улыбнулся Автор, — бланк, пожалуйста.

И за Урал полетела телеграмма, с "однако" и с пожеланием доброго утра и веселого Рождества. Конечно же, он надеялся, что телеграмма заинтересует ее, вызовет какую-то реакцию, "на ее усмотрение", и когда десятого он увидел воткнутую в дверь квитанцию, сразу же побежал на почту.

И зачем он послал телеграмму к утру? Это жестоко! Она же не виновата, что почтальон принес ее поздравление первого, а не перед Новым Годом, как предполагалось? И пожарные тоже не виноваты, они не в ответе за пьяного говнюка, подпалившего коляску! Примерно так, грея пацифизмом морозный воздух, размышлял он, заходя на почту и гадая, то же там, во второй телеграмме?

"Расскажи". Сначала он не придал этому слову особого значения, буквального смысла, удивляясь самой телеграмме, что вот она есть, а не ее содержанию. Но потом: "Расскажи" — это значит, позвони? Ну и что, но паузы и неоконченные фразы и скорее всего первый звонок станет последним.

Конечно, он схитрил, обманул сам себя, ответил телеграммой. "Дай знать" — все в ее руках, все честно — у него предположение и ожидание, у нее свобода и выбор, а возможно и надежда, одна на двоих, и разный интерес.

"Действительно, почему?" — подумал он, прочитав новое послание. А она здорово угадывается за этими, напечатанными стандартными буквами вопросами. Скрытый в уверенности в себе юмор, законченность мысли, испытание собеседника.

Зашел Поэт и, мигая красными глазами сдающего сессию студента, попросил Автора зайти к нему в шесть, разбудить, звонить, стучать, пока тот не откроит дверь. Все понятно — хвосты, поболтали о том и о сем.

— Взгляни, — Автор дал прочесть телеграммы, — интересный диалог?

— Да, — согласился Поэт, — здесь есть драйв.

— Что?

— Драйв, движение.

— А-а, — дошло до Автора. Поэт учится в институте и знает иностранные слова: драйв, вау, дорс, и не соглашается с Автором, что образование его портит. Но что же делать? В отличие от звездных трасс у взаймы живущих движение конечно, кратко, но менее определенно и от этого более интересно. Шутка не может быть длинной, становится скучной, и телеграфные аппараты звякнули главным словом: "подчеркнуть".

Он и не думал, что получит ответ на свою блефующую наглость. Прошла неделя, не меньше, беспокойство, и вот: "на твое усмотрение". Конечно это игра, несерьезность, беспричинность, это ясно, и похоже за ним последнее слово. Можно было бы ответить, подчиняясь ритму и стилю, что-то вроде: "приеду, позвоню, однако", попытаться испугать, испытать ее самоуверенность, но он решил позвонить.

Конец января, прерывистый снег в светлых пятнах — циклоны один за другим. Почти месяц они бросали друг в друга бумажные самолетики, их полет был интересен, и не то чтоб надоело, но возможен перебор — хорошего много быть не может, а он вспомнил тот январь, пять лет назад.

— Не звони мне больше, — услышал он телефонный приговор. Белые червячки коротких гудков, а на следующий день, или через день родился рапорт — хочу на войну. Она шла уже несколько недель.

— Ты дурак? — спросил командир, вероятно, решив что-то уточнить для себя — они давно служили вместе.

— Жить скучно.

— Понятно. Но послать тебя туда могут только по специальности, а подводные лодки в горах пока еще не применяются.

— Может на прием записаться?

— Запишись.

Адмирал оказался классным парнем. Наверное, под мундиром он носил красную рубаху, минимум красные трусы, но на его счастье машина военной бюрократии оказалась крайне неповоротливой. Вскоре грянул отпуск, все обошлось и хоть не скоро, но забылось, и теперь, в январе двухтысячного он вспомнил январь девяносто пять. В самом деле, дурак — если бы он попал тогда, то был бы самым смелым и, скорее всего, недолго. Чего только не бывает в жизни, но странное дело — когда он услышал: "Не звони", то вместе с несогласием почувствовал и облегчение, возможность перемен.