Чтение онлайн

«Голова болит, ребра болят! — простонал шофер, открыв глаза и с удивлением глядя на наручники, сковывающие его руки. — Проклятые инквизиторы! Уже нацепили „браслетки“. А как я им докажу, что это их офицер устроил аварию?.. Молодой подлец! Как он ловко воспользовался тем, что я торопился и свернул слишком близко от угла дома. Впрочем, я никуда не торопился, привык срезать дорогу, все так ездят. Ему достаточно было крутануть баранку на себя, и машина „поцеловалась“ с домом… Зачем ему было это нужно? Или перепугался, хотел рвануть машину влево, а с перепугу рванул направо? А, что об этом гадать… Этот черт — от всего открестится, а я буду за все отвечать… С работы теперь выгонят, прав лишат, пенсии повышенной мне уже не видать… Где это я? В больнице, что ли?.. Нет! К себе забрали, проклятые… Значит, что-то случилось. Если преступник сбежал, все, хана!.. Засудят, скажут, что это я подстроил, дал ему возможность сбежать… А это — „вышка“!.. За Арчила многим головы поотрывают… Встречал я его, как он катал в машине жену этого убийцы… Многих он катал… Меня не помнит, а я с ним работал еще на юге. Каждую неделю на охоту возил… И каждый раз он ездил с новой секретаршей… Старый кот, откуда только силы берутся… Вот и „докотовался“!.. А этот, старый кретин, муж который… На пороге смерти ревность взыграла. Где подстерег, а, надо же! Сколько вони и грязи… Паны дерутся, а у холопов чубы летят… Только я чубом не отделаюсь. Снимут вместе с головой… Надо было мне соглашаться идти работать в штаб-квартиру?.. Идиот! За паек платить жизнью»…

«Итак, что же? Имеем ли мы преимущество? Нисколько, ибо мы уже доказали, что как Иудеи, так и Еллины, все под грехом. Как написано: нет праведного ни одного, нет разумеющего, никто не ищет Бога, все совратились с пути, до одного негодны; нет делающего добро, нет ни одного. Все согрешили и лишены славы Божией, получая оправдание даром, по благодати Его, искуплением во Христе Иисусе, Которого Бог предложил в жертву умилостивления в Крови Его через веру, для показания правды Его в прощении грехов, сделанных прежде. Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили. Ибо, как непослушанием одного человека сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие. Закон же пришел после, и таким образом умножилось преступление. А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать, дабы, как грех царствовал к смерти, так и благодать воцарилась через праведность к жизни вечной Иисусом Христом, Господом нашим»…

Гаджу-сан, увидав Давида в таком виде, крикнул, не закрывая библии:

— Немедленно врача!

— Со мной все в порядке, Великий! — спокойно ответил Давид.

Но по знаку Гаджу-сана секретарь срочно вызвал дежурного врача, прибывшего в кабинет через несколько секунд. Он сразу же начал обрабатывать рану у Давида, а тот ни разу даже не поморщился, чем вызвал восхищение врача, да и Гаджу-сана, искоса наблюдавшего за Давидом, отрываясь от чтения.

«Бог верен, а всякий человек лжив, как написано: Ты праведен в словах Твоих. Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы еще были грешниками. Потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живет во мне, то есть, в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю, но живущий во мне грех. Блаженны, чьи беззакония прощены и чьи грехи покрыты. Блажен человек, которому Господь не вменит греха. Что же скажем? Оставаться ли нам в грехе, чтобы умножилась благодать? Никак. Мы умерли для греха: как же нам жить в нем? Ветхий наш человек распят с Ним, чтобы упразднено было тело греховное, дабы нам не быть уже рабами греху; ибо умерший освободился от греха. Если же мы умерли с Христом, то веруем, что и жить будем с ним. Ибо, что Он умер, то умер однажды для греха, а что живет, то живет для Бога. Так и вы почитайте себя мертвыми для греха, живыми же для Бога во Христе Иисусе, Господе нашем. Что же скажем? Неужели от закона грех? Никак; но я не иначе узнал грех, как посредством закона, ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: „не пожелай“.

Гаджу-сан с удовольствием посмотрел на Давида: в чистом новом кителе френча он выглядел даже красивым, несмотря на малый рост и кривые ноги, было в нем что-то от первобытных людей, дитя природы, никогда не скажешь, что уже сорок лет стукнуло, ни единого седого волоса, более верного слуги трудно было даже предположить.

— Какая будет официальная версия? — спросил Гаджу-сан у Давида, улыбаясь в густые усы.

— Шофер, сообщник, пытался освободить убийцу, устроил аварию. Преступник воспользовался случаем, набросился на меня, вырвал браунинг, два раза ему удалось выстрелить, ранить меня, а потом, в борьбе со мной, ударился виском об окованный железом угол скамьи и умер.

— Умно!.. А свидетели?.. Шофер, твой племянник… Что с ними делать?»

— Есть еще охрана штаб-квартиры, конвой инквизиции… Со мной будет человек десять…

— Здесь шутить можно только мне, Давид!.. Умирать собрался… Ты будешь мне нужен до конца жизни. Я тебе верю: ты единственный человек, который ни разу для себя ничего не попросил и не брал меня за горло…

— Как можно?

— Можно!.. Многие могут… Хочешь, отдам тебе племянника?

— Молодой, нельзя!..

— Почему?

— Влюбится — расхвастается, напьется — проболтается…

— И не жалко?.. — прищурив желтые рысьи глаза, спросил Верховный.

— Безумно жаль!.. Люблю мальчишку… Не знаю, как буду смотреть в глаза сестре…

— Да, дело большое задумали, друг!.. Лес рубят — щепки летят! В окружении врагов живем, дорогой!

И Гаджу-сан неожиданно даже для самого себя обнял Давида. Тот вздрогнул, как вздрагивает старый верный пес от неожиданной ласки хозяина…

Шофера разбудили ночью и потащили на допрос. Резкий свет мощной лампы жег глаза. Сидя на крепко привинченном к полу табурете, шофер с тоской ждал предъявленного обвинения в сообщничестве с убийцей, побоев, а то и пыток. Но вопросы, хоть и касались только убийства, звучали на редкость миролюбиво, буднично, шоферу предложили чаю с ежевичным вареньем, и он, отхлебывая, щурясь от блаженства, крепкого, хорошо заваренного, с любовью, чаю, так же буднично, словно в домашнем кругу, отвечал: кто непосредственно видел место убийства, из тех, кто там был, кто общался с убийцей, были ли посторонние лица на месте преступления, родственники какие-нибудь, знакомые, просили перечислить всех знакомых ему, друзей, дать подробную характеристику каждому из охраны, их родственникам и друзьям.

Шофер часто возил дрова, картошку и прочие продукты земли каждому, кто просил его об этом и давал ему заработать. Обладая хорошей памятью, он сыпал именами и адресами, стремясь оттянуть ту минуту, когда его самого начнут терзать из-за аварии, или, что значительно хуже, из-за побега убийцы. Но об аварии не было произнесено ни слова, а о побеге даже не заикнулись, чем очень удивили шофера. «Не иначе офицера прижали с этой аварией, — злорадно подумал он, — так ему, курве, и надо, не будет за руль хвататься, когда не просят»…

После допроса, длившегося часов пять, шофера отвели в столовую, вкусно накормили обедом, дали даже стакан водки, а затем вывели во двор, где уже урчал мотором его грузовик. Только за рулем уже сидел тот же самый молодой офицер инквизиции, который сыграл такую гнусную шутку с шофером, приведшую его в логово инквизиции и поставившую перед лицом смерти.

— Где тебя черти носят? — заорал офицер, едва увидев шофера.

— Я не из дома, кацо! — обиделся шофер.

— Великий вождь мира Гаджу-сан удостоил нас с тобой чести лицезреть, предстать перед его светлыми очами! — задыхаясь от счастья, продекламировал племянник Давида.

Шофер промолчал, но про себя заматерился: «мудак, чему радоваться? Может, тебе и светит орден, не иначе, а меня загонят на край земли, а то и на остров кинут, хорошо, если не в полосатом»…

Подгоняемый нетерпеливым Кареном, племянником Давида, шофер сел рядом с ним в кабину. Сопровождающий его конвоир хотел было снять с него наручники, но Карен заорал на него:

— Баран, с ума сошел? Дай ключ, во дворце сам сниму.

Конвоир с безмятежным лицом отдал ему ключ, повернулся и ушел. Карен включил зажигание, грузовик зачихал и поехал рывками. Шофер усмехнулся: «молодой осел! думает, водить машину легче, чем расстреливать людей. Лопух»!

Племянник Давида, выехав со двора инквизиции, выровнял ход машины и погнал ее, не обращая внимания ни на какие дорожные знаки. Но, свернув в узкий переулок, чтобы сократить путь ко дворцу, Карен злобно выругался и остановил машину: дорогу преградила повозка, запряженная парой быков. На повозке лежали полуприкрытые мешковиной уже освежеванные коровьи туши. Шофер почувствовал тошноту, увидев, как густо туши облепили огромные жирные мясные мухи. Они ползали, взлетали, садились…

Это ползущее месиво было последним, что увидел шофер в своей жизни. Сильный взрыв разметал и машину, с находившимися в ней шофером и племянником Давида Кареном, и повозку с возчиком, с быками, с коровьими тушами. И мухи пали жертвой своей страсти к крови. Все разметал в пыль сильный заряд мины, подложенной в машину…

Давид печально смотрел, как медленно разлетаются во все стороны обломки машины, повозки, клочья людей и животных. И среди этих клочьев были и бренные останки его любимого племянника, чьи мечты увидеть лично Великого Гаджу-сана так и не осуществились. Слезы текли, не останавливаясь, у него по щекам, и Давид даже не вытирал их… Тяжело вздохнув, он подал машину, из которой и включил радиомину, назад, прочь от беды, развернулся и поехал во дворец докладывать Гаджу-сану, что счет открыт.

Камень сброшен в воду, и первый круг начал свой неумолимый бег, страшный своей неотвратимостью, рождающий все новые и новые круги, стремящиеся за первым, пока не достигнут берега, не пройдутся волной по тверди, смывая все, что можно смыть, разрушая все, что можно разрушить, утаскивая и пряча обломки в глубине своих вод.