Чтение онлайн

Этоокончательно смягчило почтмейстершу. О боже! О самом главном она чуть было не запамятовала. Какой-то человек ждет меня во дворе. Проводник в горах. Я возразил, что, должно быть, произошла ошибка, я не заказывал никаких проводников. Да нет же, я его заказывал, он назвал мое полное имя. Равно как и свое собственное: Каспер Клалюна. Я спросил, где этот человек? Сидит на ее старых санях, сидит на полуденном солнышке и знай себе посасывает «носогрейку». Тут я заявил, что боюсь новых людей; она парировала это утверждение словами: «Чужая душа потемки, как у нас говорят, бочка с крышкой». Наступил обеденный перерыв, почтмейстерша закрыла дверь за последним посетителем и по моей просьбе дала мне возможность незаметно бросить взгляд на незнакомца, разумеется, в виде исключения, потому что я «ее люпимчик»; она отвела меня в служебное помещение и чуть приоткрыла окошко со свинцовым стеклом. Незнакомец сидел на ветхих розвальнях, которые он наполовину вытащил из сарая, и курил узловатую трубочку (с крышкой!); на вид это был типичный энгадинский проводник или же не вполне одомашненный индеец. Его лицо с горбатым орлиным носом казалось обтянутым невыдубленной кожей; на подошвах высоких башмаков виднелся двойной круг шипов.

Пожалуй, он даже был чересчуртипичный проводник в горах.

Господин Душлет — пожилой почтовый чиновник в халате цвета хаки — провез через служебное помещение тележку спосылками, и мадам Фауш спросила его о чем-то на ретороманском языке.

— Каспер Клалюна, guida da muntagna [341] ?

Господин Душлет покачал седой головой с косматой курчавой гривой и прошептал, мол, нет, этот человек — не местный, тем не менее у него значок проводника, к тому же маршрут уже твердо установлен: во второй половине дня надо дойти до горного приюта Боваль, завтра до восхода солнца пересечь Мортерач и добраться до Исла-Персы, а оттуда через ледник Перс и перевал Дьяволеццу спуститься к первым домам Бернины; маршрут не трудный, «просто вверх и вниз». (Иногда мне казалось, что граубюнденский немецкий звучит совсем как арабский.) Смущенный своим намерением ни с того ни с сего отослать проводника, я вдруг вспомнил события последней среды, той среды, которая прошла под знаком несчастья: смерть Джаксы, Эрнста Людвига Кирхнера, де Коланы. Остановившись у глетчера Мортерач, услышав стрекотание пулемета и тут же вслед за этим крик (как потом выяснилось, Фатерклоппа), я сказал тен Бройке, что был бы не прочь пройти по маршруту через Дьяволеццу. Неужели мои слова возымели действие? Неужели Йооп дал мне понять, что он простил почти символическую пощечину, и послал сюда этого Клалюну?

Вняв моей просьбе по возможности любезно спровадить проводника, но при этом выспросить у него, не послан ли он Йоопом тен Бройкой из «Акла-Сильвы», Душлет вышел и направился к сараю, а мы с мадам Фауш украдкой выглянули из приоткрытого окошка с тусклыми стеклами. Вскоре незнакомец с лицом индейца опять затолкнул в сарай розвальни, перекинул через плечо засаленный рюкзак, из которого торчали два ледоруба, и с нарочитым хладнокровием прочертил в воздухе чубуком трубки прямую. После чего отправился восвояси, а господин Душлет доложил, что мое предположение было правильным. Не кто иной, как голландец из «Акла-Сильвы», поручил Касперу Клалюне — основная база проводника была в Поскьяво — провести господина *** через Дьяволеццу. Его, Клалюну, совершенно не волнует, что запланированная экскурсия по маршруту Дьяволецца сорвалась, ведь за экскурсию уплачено вперед.

Странно. Надо бы позвонить в «Акла-Сильву». Сказано — сделано. Но к телефону никто не подошел.

После обеда небо покрылось облаками, напоминавшими громадные ватные тампоны; в первый раз за долгое время в Энгадине с его хваленым климатом стало душновато; я почувствовал жжение в глазах, что предвещало приступ сенной лихорадки, и вспомнил предсказание доктора Тардюзера: примерно через месяц здесь зацветет трава и начнет осыпаться пыльца.

Мысленно я перебирал, что мне следовало и чего не следовало делать: следовало получить письмо Тессегье, отправленное до востребования на главный почтамт Санкт-Морица, не следовало дожидаться возвращения Ксаны из Альп-Грюма, следовало надеть пражский фланелевый костюм, сунуть в карман эфедрин фирмы «Мерк» и перекинуть через руку светло-голубой шарф Полы, следовало отказаться от комнаты у мадам Фауш (жжение в глазах было вполне достаточным основанием), попросив ее передать Ксане, что, поскольку здесь нельзя купить антиаллергический препарат английского производства, я в последний раз поехал «в город». Да, в последний раз я сел в небесно-голубой, идеально чистенький игрушечный вагончик граубюнденской железной дороги и столкнулся с персонажем, который всегда казался мне прямо-таки уникальным, а именно с кондуктором швейцарской федеральной железнодорожной сети в темно-синем мундире без единой пылинки, с необычайно элегантной кондукторской сумкой из красной блестящей кожи на таком длинном ремне, что она болталась где-то у кондукторских колен.

Я совсем не предполагал, что очень скоро наскочу на Черную Шарлотту.

Карл Отто Шварцвальд, он же Черная Шарлотта, был завсегдатаем знаменитого берлинского кафешантана «Эльдорадо» — пристанища гомосексуалистов; кафешантан помещался на улице Лютера неподалеку от варьете «Скала», где в 1931 году долгое время гастролировал Джакса. И вот однажды вечером в «Эльдорадо» забрел Гюль-Баба с Эльзабе и Ксаной, которую сопровождал я. Блондинка Ганзи, педик, изображавший пышную блондинку, с такой розовой холеной кожей и столь ловко приделанной резиновой грудью, что никто, кроме посетителей кафешантана, нипочем не признал бы в нем мужчину, — так вот этот Ганзи приветствовал Джаксу со сцены и привел публику в неописуемый восторг. А позже к нашему столику подсел Черная Шарлотта — худое создание с костлявой шеей и с крючковатым носом, кончик которого нависал над ярко намалеванным ртом; в отличие от Блондинки Ганзи, Черная Шарлотта был на редкость уродлив.

Впервые вокзал в Санкт-Морице показался мне по-настоящему многолюдным. Шпалерами стояли портье гостиниц в парадной «адмиральской» форме и остальной гостиничный персонал в лягушачье-зеленых фартуках. (Что стало с лягушачье-зеленой Вереной Туммермут? Но эта глава была уже прочитана.) Жжение в глазах усилилось, я купил в вокзальном киоске дешевые солнечные очки. Прошел по направлению к главному почтамту мимо гигантской коробки отеля Бадрутта, покрашенного почти что в «габсбургский» желтый цвет; здание отеля было построено в стиле belle-laide[ 342] — красиво-уродливом стиле, — представлявшем собой mixtum compositum[ 343] из замка святого Грааля, дворца Тюдоров и большого универсального магазина (в снежные энгадинские зимы заметенный снегом отель, должно быть, производил весьма внушительное впечатление); к его чертовски импозантному парадному входу только что подкатило такси, из которого вышла пассажирка — особа в мохнатой короткошерстной норке поверх тигрового вечернего платья. Где я видел эту черную соломенную шляпку, эти вихляющие бедра, эти тощие ноги, мелькавшие во вращающейся двери, к которой был приставлен бой в каштаново-коричневой ливрее? А ну-ка снимем свои новые темные очки. Черт подери, неужели Черная Шарлотта? Когда я проходил мимо гардероба, второй бой в каштаново-коричневой ливрее жестами показал мне, что я должен оставить у него свой берет и шарф. В огромном холле, часть которого была обставлена мебелью в стиле ренессанс, я понял, что мои глаза меня не обманули. Ковылявший по холлу тип в обличье Черной Шарлотты кинулся ко мне с тем же пылом, с каким кидался в старые добрые времена. Кинулся, а потом совершенно внезапно вспомнил о моих родственных связях с Джаксой и выразил свое соболезнование.

ИТАК, ЭТО СОБЫТИЕ СТАЛО ДОСТОЯНИЕМ ГЛАСНОСТИ.

Вдалеке — холл был таким большим, что все помещения, расположенные за ним, казались далекими — кто-то наигрывал на саксофоне «Night and Day»[ 344] , мелодия эта вызвала у меня роковые воспоминания: американский шлягер был импортирован в Европу как раз в том году, когда Шикльгрубер захватил власть в Германии (что не помешало шлягеру стать любимой песней Ксаны). Слезы Черной Шарлотты, которых он, по его словам, не стыдился, уже начали потихоньку смывать тушь с левого глаза. От моего вопросительного взгляда этот несчастный, прошедший сквозь огонь и воду, буквально вздрогнул, его левая рука в длинной кремовой кружевной перчатке поползла к фальшивому бюсту, на котором красовалась брошь, усыпанная брильянтами (быть может, даже настоящими), а правая почти робко показала на читальный зал.

Дурацкая ситуация.

Думая это, я слегка поклонился и вскоре, вставив в подергивающийся глаз монокль, оказался в читальне в обществе всего лишь нескольких постояльцев; пожилой, довольно толстый шотландец в короткой шотландской юбочке сидел за столом такой непомерной длины, что стол этот вполне мог бы служить Медичи для их парадных трапез, на столе лежали газеты со всего мира. Не колеблясь ни секунды, я взял дневной выпуск «Нойе цюрхер цайтунг» (утренний выпуск я прочел у Янна); Куят непочтительно называл эту газету «старой тетушкой крупного финансового капитала», признавая, однако, что она дает обширную информацию.

О гибели Джаксы, о том, что разыгралось в Дахау на проволоке под током высокого напряжения, еще до того, как Валентину удалось бежать, не было ни строчки ни в «Националь-цайтунг», ни в парижской «Фигаро», ни в «Таймсе». Неужели Черная Шарлотта почерпнул свои сведения в одной из немецких газет?.. Я снял с подставки «Франкфуртер цайтунг». В этой газете материалы на первой полосе преподносились не в обычном немецко-фашистском стиле, а несколько сдержанней, что, впрочем, не делало их менее гадкими; середина газеты была составлена в осторожном, нет, скорее, в стыдливо-предупредительном тоне по отношению к внешнему миру. На четвертой полосе я увидел статью о Тифенбруккере. Нападки «Фёлькишер беобахтер» на швейцарские пограничные власти в ней не комментировались, зато подвергался сомнению сам факт «предполагаемого бегства Тифенбруккера из исправительного лагеря в рейхе». Со ссылкой на ту «почти неоспоримую истину, что баварский большевик уже давно погиб в Сибири». Старая игра с разделенными ролями, координируемая из одного центра — из фашистского министерства пропаганды. Я вспомнил анекдот, где лицо, на которое был подан гражданский иск, защищаясь, говорило: «Во-первых, вы никогда не давали мне этот горшок; во-вторых, в нем была дырка, а в-третьих, я вам давно его вернул».

И во «Франкфуртер цайтунг» мне не удалось обнаружить упоминания о смерти Джаксы.

Шотландцу, углубившемуся в чтение газет, было на вид лет сорок пять, брюнет пикнического телосложения с розовой кожей и с подстриженными английскими усиками; на нем была, как подобает шотландцу, короткая юбочка, из-под которой выглядывали розовые мясистые коленки. Не столько тучное, сколько приземистое туловище обтягивала замшевая безрукавка, в вырезе которой красовался шелковый желтый шейный платок. Шотландец читал парижское издание «Нью-Йорк геральд трибюн», «European Edition, 51-st Year in Europe»[ 346] . Я бросил взгляд на свисавший с подставки перевернутый газетный лист и увидел три портрета Джаксы.