Чтение онлайн

— Честно, — это и впрямь прозвучалочестно, — я люблю пошутить, особенно с фронтовыми товарищами. Но твой тон, твой тон мне что-то не нравится.

У меня до ужаса запершило в горле, я с трудом удерживался от смеха.

— Ну, если ты такой деликатный, тогда назовем твоих молодчиков воинами небесной рати в загранкомандировке. Или проще — погубитманами у тебя на службе.

Лаймгрубер уже опять перестроился, засопел, захихикал.

— Не могу-гу-гу сердиться на тебя, Требла. Обхохочешься, того и гляди, отправишься на тот свет. Ты — второй баро-о-о-он Мюнхаузен. Отправи…

— Отправление-на-тот-свет, таков порядок! Но оказалось, что меня не так-то легко отправитьна тот свет, что я вроде сурка, который не даетсебя отправить на тот свет, не правда ли?

— Из Мюнхаузена ты уже успел превратиться в сурка. Ловко.

— Помнишь, как мы с тобой в последний раз болтали у камина, вернее, у железной печурки, старый товарищ… «От меня не убежишь. Ты еще вернешься ко мне — живым или мертвым».

— Разреши сказать тебе, Требла, вот что: существуют отбившиеся овцы, на которых пастух рукой махнул. Черные овцы или соответственно красные.

— Красношелковые.

— Мне не ясно, что ты имеешь в виду, без конца повторяя это бессмысленное слово: красношелковый.

— Давай представим себе шифровку, которую ты пошлешь молодчикам-погубитманам: выполняйте же, черт вас подери, так-вас-растак, то, что вы не удосужились сделать за весьма долгий срок — от вас одни убытки в валюте. Доставьте мне его живьем, живым в рейх. Якоба похитили из базельского «Косого угла». Не подойдет ли в данном случае для места встречи Косая башня в курортном городке Санкт-Мориц? Около двенадцати ночи… коло двана… На этот раз ему будет крышка, этому красноше… пропану… ко., про… дванаа… В тяжелом мотоцикле с прицепом хватит места для троих, — я начал хрипнуть, внутри у меня все клокотало, — ему, как барину, подавай специально, это бы его уст-ро-ило, но так не пойдет, нет, мы больше не стру-сим. Эта операция нам нипочем, схватим его… вместях… вместях… седни но… сегодня ночью, точно-точно, его можно захлороформировать, затолкать в коляску мотоцикла и умчаться в Мартинсбрук, а если он только шевельнется, мы хватим его по изуродованной башке, и у него «юююшка» брызнет, кровь, посередь ле… среди леса. А потом пое… через мо… поедем через мост, где у немецких пограничников случайно окажется поднятый шлагбаум, как при операции с Якобом, въе… и мы въедем с красношелковым в Великогерманский рейх, зиг хайль! А на следующее утро перед нижнеэнгадинским гаражом будет стоять порожний мотоцикл с коляской, и номер у него будет граубюнденский…

На сей раз его молчание обошлось мне по крайней мере в один франк. И я не воспринял это молчание как свой триумф. Внезапно меня обуяли сомнения: не слишком ли легковесна только что созданная мною схема, сумею ли я разоблачить таким путем его действительные — или пусть даже предполагаемые — планы и намерения, его козни?

Щелчок, и в трубке опять раздался безличный женский голос:

— Вы еще разговариваете с Веной?

— Да, — ответил я.

Новый щелчок, и вслед за ним я снова услышал голос Лаймгрубера, сперва он замирал, возможно — фединг — потом зазвучал отчетливей:

— Обожди минутку, обожди минутку, сдается мне, что всего несколько дней назад я видел твою фамилию в «Имперском вестнике закона», не так ли?.. Да, если не ошибаюсь…

Неужели оберштурмбанфюрер опять пытался разыграть «человека усталой крови» из драмы неарийца фон Гофмансталя в радиоварианте.

— На полосе, как бишь ее, на полосе, где были опубликованы фамилии лиц, лишавшихся гражданства, ты не значился, нет… Ну вот, вспомнил!.. Ты значился в списке лиц, подлежащих призыву. В приказе о призыве в армию. — Голос его прозвучал торжественно, но без особого нажима. — Тебя призывают в наш великогерманский вермахт. В конце концов… однажды я это уже отмечал… в конце концов, это соответствует твоим семейным традициям. Ведь правда? Разве этоне доказывает, что в отношении тебя мы готовы забыть прошлое, не хотим быть злопамятными. — Он продолжал с легким упреком: — И тут ты звонишь и рассказываешь сочиненные тобой страшные сказки.

С каждой секундой дыхание мое учащалось, глаза жгло все сильней! Джа-кса?!

— А смерть… Джаксы… в… Дахау? Это, по-твоему, тоже страшная сказка?!

Наконец-то он перестанет притворяться, заговорит своим нормальным языком, протявкает: «Это был давний враг нации, заслужил свою участь» — и швырнет трубку.

ПОЧЕМУ ОН НЕ ШВЫРЯЕТ ТРУБКУ?

Вместо этого Лаймгрубер сказал:

— Ты прав, да, да, такая история… Я совершенно забыл… Забыл, что ты находился с ним в родстве… Вот незадача, просто ужас… Могу признаться, я сам был огорошен, когда это услышал. Да, тут уж, право, ничего не скажешь, кроме как: артисты — народ невезучий…

Я почувствовал, что мои бронхи резко сузились, во лбу запульсировала кровь, все тело покрылось холодным потом, бакелит телефонной трубки стал скользким.

— Ты-ы-ы-ы был огорошен?! Артисты — народ невезучий?!

Теперь он буквально перевоплотился в Густава Вальдау в роли «человека усталой крови» (радиовариант).

— Послушай… послушай… мои… послушай, я могу с чистой совестью утверждать, что понятия не имел об этом прискорбном случае…

— С чистой совестью.

— Вот именно, с чистой совестью. Этот случай проходил не по моему ведомству…

— С чистой совестью.

— Если бы я узнал, что его арестовали… если бы ко мне вовремя обратились, я бы, не медля ни секунды, начал хлопотать об его освобождении…

— С чистой совестью.

— Да, конечно… разумеется, видишь ли, я сам… я сам, когда-то, когда он выступал еще у Ренца… давненько это было, хохотал до слез.

— Слезы.

— Я бы сразу связался с политическим отделом, как его…

— Слезы…

— Я хочу сказать, сразу связался бы с Мюнхеном…

— С цветочками. Пчелками. Хохотал до слезочек.

Я сидел через улицу наискосок от главного почтамта, на открытой веранде «Штефании»; только что я запил пассугерской минеральной водой две с половиной таблетки эфедрина фирмы «Мерк». (Фармакологическая фирма, выпускающая эти горькие, по помогающие дышать пилюли, принадлежит, наверно, потомку Иоганна Генриха Мерка, близкого друга Гёте.)

Эфедрин действовал в Энгадине иначе, нежели внизу, в Домлешге. Все мои чувства обострились. Ничего не расплывалось. Казалось, тебе дали бинокль и ты наводил его до тех пор, пока изображение не стало слишком резким.

Дыхание пришло в норму, жжение в глазах немного отпустило. Я отказался от мысли проконсультироваться с курортным врачом доктором Тардюзером.

Итак. Двое Белобрысых снова в игре. Партия заканчивается.

Мостни, стало быть, ненемой и не дебил. Он фанатик, примитивный субъект, если судить по его речи (речь его я слышал впервые). Но все же не дебил.

И вот я сижу на открытой веранде «Штефании»; сегодня самый длинный день в году, близится вечер, но еще совсем белый день, свет какой-то рассеянный. Я снова учусь дышать и мысленно восстанавливаю в памяти феномен двойной тени.

Светильник с двумя лампочками отбрасывает тени от винной бутылки: одна из теней — темная, другая — светлей.

Крайнер ни в коем случае не был опекуном Мостни. Возможно, именно последнийвозглавлял подразделение в составе двух человек. Фауш рассказала мне о самоубийстве Бальца Цбраджена — подражании самоубийству Ленца! Тоже двойная тень! Роковая «парность», удвоение одного и того же события… после этого мне следовало оставить свой «вальтер» в Понтрезине. (А разве гибель Максима Гропшейда в Дахау не «удвоилась» после гибели Гюль-Бабы? И снова «парность»: утонул де Колана — утонул Цуан; погиб в огне Тифенбруккер — умер от разрыва сердца Куят.)