Чтение онлайн

Далее я буду цитировать иногда Лаймгрубера из «Виндобоны», маньяка, которого снедала шовинистическая ненависть и у которого в голове засели сотни бредней, сочиненных в «тысячелетнем рейхе».

За стеклом в кабине чужого самолета я увидел человека молодого, лет двадцати пяти — но не «почти ребенка», каким был сам, — лейтенанта, а может, даже капитана Royal Air-Force без летного шлема (как и я), защитные очки не прикрывали его розового кельтского лица; они были сдвинуты вверх и держались на его растрепанных каштановых волосах, у него были малозаметные усики, я разглядел его наброшенный на плечи мундир с пришитыми крылышками; вокруг шеи он повязал платок. Желтый шейный платок.

«Смотреть в глаза врагу!..» Но для меня человек, который мчался, словно бы на санях с мотором, навстречу моему самолету, по облачному снежному полю (нет, эту картину я все еще не хотел вспоминать), человек, в чьи зрачки я мог бы заглянуть, НЕ БЫЛ ВРАГОМ. Меня притягивало, прямо-таки притягивало, его штатское естество, его личность. Мне еще не исполнилось восемнадцати, но я уже утратил монархические иллюзии и честолюбие (к примеру, не носился с мыслью нацепить «Рыцарский крест Марии-Терезии», который можно было получить, выкинув особо отважный фортель вопреки приказу командира). Нет, недаром я проводил каникулы в Бате и Борнмуте… В молодом английском летчике было что-то знакомое, и мне казалось: если мы с ним столкнемся, произойдет, наверно, нечто вроде волшебного рыцарского турнира в снегу под зимним солнцем.

Романтика! Но надо прибавить, я, конечно, испытывал страх. Правда, страх не пульсировал у меня во лбу, там тогда еще не было. дырки… Да, я был невредим, шли последние минуты этого состояния.

Однако любопытство, вот именно любопытство, пересилило страх.

— …Ты попал в руль «кэмела».

— Ничего этого я не помню, — сказал я.

— По словам капрала Гумонды… англичанин начал выделывать странные антраша… Болгары ничего не сообщили о британском летчике, спустившемся на парашюте и сдавшемся в плен… ага, стало быть, с девяностопроцентной вероятностью можно сказать, что летчик упал в Черное море. Гумонда же, напротив, сумел довести ваш гроб с музыкой до Брэилы. А тот летчик вместе со своим« кэмелом» утонул в Черном. Я имею в виду море!

Итак, это умозаключение Лаймгрубера было ошибочным?

Если человек в читальном зале, который сидел в кресле напротив меня, был ОН, то, наверно, в ту же секунду распадется заколдованный круг, как это называли в средние века.

— Flight-lieutenant, по [362] . Лейтенант, да, — сказал шотландский игрок в гольф. И добавил, что вторую половину шестнадцатого года он вместе со своим полком шотландских горных стрелков провел на Сомме. — It was not so good[ 363] .

Оторвавшись от гигантского обеденного «стола Медичи», я сказал, что, стало быть, ошибся, sorry; тут он поднялся, взмахнув юбочкой, и заявил, что наша встреча была perfectly all right, отличная встреча; в тон ему я также заявил, что и для меня это была отличная встреча, а шотландец снова повторил — для него, мол, это и впрямь отлично, он со мной так мило поболтал, одно удовольствие; некоторое время мы перебрасывались словами «мило» и «отлично», как пинг-понгными шариками; затем я покинул читальный зал и почувствовал: при том угнетенном состоянии духа, в какое ввергло меня парижское издание нью-йоркской газеты, было очень хорошо, что мы, следуя английскому обычаю, не стали представляться друг другу и пожимать руки.

Сколько времени ситуация может оставаться трагикомической?

У читального зала меня перехватил Черная Шарлотта, и вот я сижу рядом с ним за столиком в «Синем зале» за третьей рюмкой коктейля «Сидекар»[ 365] , сижу как на угольях.

— Несколько глотков спиртного укрепят ваши нервы, Красный барон.

Я не мог не осыпать себя горькими упреками, уж не говоря о том, что я наверняка оставлю здесь больше половины наличности — у меня было пятьдесят франков, в моем положении — немалые деньги… Но главное — я вел себя, как последняя трусливая свинья (впрочем, зачем оскорблять свиней, которые, согласно сведениям Джаксы, почерпнутым им в детстве, отличались изрядной смелостью). Да, я был свинья, потому что вот уже более сорока часов скрывал от Ксаны ужасное несчастье, случившееся в Дахау на проволоке под током высокого напряжения. Скрывал из пиетета к пиетету. Ну а что, если ей вдруг взбредет на ум купить в Альп-Грюме «Нью-Йорк геральд трибюн» в парижском издании или если, вернувшись в Понтрезину, она зайдет в «Мортерач» в служебный зал, а там уже вывесили вечерний выпуск какой-нибудь газеты — базельской или цюрихской, — и она сразу увидит написанное черным по белому сообщение о смерти Гюль-Бабы, очень возможно, что это произойдет в присутствии Пины. Всего и не представишь себе. Я подозвал молоденького официанта, и Черная Шарлотта сказал:

— Манлио сейчас придет.

«E come `e duro calle…» И зачем только я продолжал эту трагикомедию, сидел с переодетым педиком в «Синем зале» знаменитого ресторана для шикарной публики, а рядом с нами в дансинге «Амбасси» десять джазистов чуточку слишком торжественно и «симфонично» исполняли «The Indian love-call»[ 366] . И под эту музыку я думал о Данте, при чем здесь Данте? Гомосексуалист в тигровом туалете проявил известный такт: скорчил гримасу, но при этом его наштукатуренная физиономия, отливавшая зеленым, выражала смущение столь же искреннее, сколь искренними были его «слезы скорби». Черная Шарлотта не задавал никаких вопросов. Я пробормотал несколько слов насчет того, что горестная весть дошла до нас (тут я солгал, сказав «до нас») еще вчера, в ответ Черная Шарлотта рассказал нижеследующую историю (была ли это попытка утешить меня?):

— Может, вы помните Блондинку Ганзи из берлинского «Эльдорадо»? В тридцать третьем ей стало ясно, что она истинно арийский юноша. Блондинка Ганзи записалась в штурмовики и в тридцать четвертом, тридцатого июня, эсэсовцы расстреляли ее в Лихтерфельде[ 367] .

Быть может, я начал вспоминать Данте, увидев профиль Манлио, стройного молодого официанта во фраке; как бы то ни было, на ум мне пришли строчки о «ступенях на чужбине», которые самый знаменитый в истории человечества поэт-изгнанник воспел шестьсот лет назад с чисто мужской печалью, воспел после того, как борьба за независимость Флоренции против попыток папы вмешаться бросила его в лагерь бесполезного и рокового сопротивления. Как стороннику Фридриха II Гогенштауфена (наиболее значительный в немецкой истории император, дистанция между ним и всеми остальными императорами была огромная), флорентийцу Данте Алигьери «пришлось уйти» из своей родной чудесной Флоренции; папская партия изгнала его из страны и приговорила in contumaciam[ 368] к смерти; дважды в последующие пятнадцать лет смертный приговор был подтвержден… А спустя двести лет пришлось бежать Ульриху фон Гуттену, немецкому гуманисту, рыцарю и солдату, страдавшему «французской болезнью»; в изгнании на Цюрихском озере он и нашел свою смерть. Спустя пятьсот лет после изгнания Данте должен был покинуть родину очень молодой драматург Георг Бюхнер, он умер изгнанником на том же Цюрихском озере; немного позже из родного Парижа был выслан один из крупнейших романистов Франции Виктор Гюго, более двадцати лет он провел на чужбине; в Лондоне почил в изгнании титан Карл Маркс, а через шестьсот лет после изгнания Данте бежал в Америку ученый из Ульма, величайший физик двадцатого столетия и титан, его прогнали с поста директора Института кайзера Вильгельма. За несколько дней до этого на носилках принесли к перрону Западного вокзала венского врача, тяжелобольного старика восьмидесяти одного года, его посадили в поезд, который шел в Кале — Дувр, в честь прибытия этого изгнанника, говорят, звонили все колокола в Оксфорде… Данте, Гуттен, Бюхнер, Гюго, Маркс, Эйнштейн, Фрейд…

И Черная Шарлотта. Именно этот несчастный случайно повстречался мне на запутанных дорогах эмиграции, он также оказался в изгнании. Наверно, наверно, он не был самым скверным человеком из всех, с кем приходилось делить удары судьбы.

— Манлио родом из Тессины, — рассказывал он вполголоса, — прелестный паренек. В прошлую среду (у меня в голове словно эхом отдавалось: в прошлую среду), когда это заведение открыли по случаю начала летнего сезона, я сразу же въехала сюда и попробовала завязать дружбу с Манлио. Клянусь вам, между нами ничего нет, я гожусь ему в матери. «Ох уж эти мне бедные богачи!» — говорит он мне по секрету. Видите тот столик напротив, за которым играют в покер? Жирный господин в черном пиджаке с белыми крапинками уже давно делает мне авансы. А тот с проседью, и с лицом, как сырой бифштекс — «около него стоит Манлио, — the Eleventh Baronet of Puntigam [369] , не помшо точно фамилию.

— Пунтигам — это венское пиво, — возразил я.

— Я ведь сказала, не помню точно. Одиннадцатый баронет держит при себе Манлио в качестве талисмана, приносящего счастье в картах. Манлио должен стоять столбом возле одиннадцатого. В случае большого выигрыша баронет обещал ему награду — пятьсот франков. За это время одиннадцатый фон Пунтигам выиграл кучу денег. Как вы думаете, сколько он дал Манлио? Ни единого сантима. Не нахожу слов! Но Манлио ему мстит. Видите двадцатилетнюю красотку, которая сидит с одиннадцатым? Это его дочь. По виду чрезвычайно недоступная особа. Не правда ли? Но каждый день, когда папаша играет в теннис, красотка тайком пробирается в свои апартаменты вместе с Манлио. Манлио говорит: «Ей не мешает даже, что от меня разит потом, такая уж работа». Ах, эти бедные богачи! Понимаете, почтеннейший, медленно, но верно я становлюсь марксисткой.