Чтение онлайн

Бонжур, в белой рубашке, высунулся, тоже будто раскачиваясь, из окна.

— Tout va bien, Bonjour! — крикнул ему Йооп. Ветер заглушил и точно оскопил его голос, и он залепетал как-то странно: — Allez vous coucher! [117]

Он включил свет в гараже, молча подал мне ключ от машины. Я протиснулся мимо громадного «австродаймлера» к «крейслеру», вывел его, не слушая поучений Йоопа, задним ходом из гаража:

— Осторожно! Держитесь левой стороны! Ле-во-ой!..

— Я принципиально держусь левой стороны, — попытался я пошутить, чтобы отделаться от тревоги, — приношу глубокую благодарность за машину.

Но тен Бройка, заперев ворота гаража, уселся рядом со мной и вытащил из кармана на дверце меховые рукавицы.

— Вы едете со мной, Йооп?

— Да, присмотрю за вами и уличу вас.

— Вот как!

— Уличу в… как это называется… в лжепророчестве.

Я уже вел машину по прибрежному шоссе.

— И в нашем озере нынче ночью горят огни. Пропасть обманчивых огней. — Йооп попытался продемонстрировать иронию.

Я покосился на озеро, оно тоже покачивалось, волновалось. Тихое глубокое Морицкое озеро обычно напоминало спокойный глаз под насупленной бровью Менчаса. А сейчас хоть волны не пенились, но били о наш берег с силой морского прибоя, и на их гребнях зеленоватыми искрами вспыхивал и разливался лунный свет, взблескивал и искрился обманчивыми огнями.

Ветер, врываясь в подземный туннель у вокзала, гудел низко и глухо, а на «мосту вздохов» у гостиницы при почте завывал, точно орда ошалевших в лунную ночь котов.

— Скажите, Требла… а не кричит там кто-то?

— Нет, это ураган «Малойя», как его здесь называют. А ведь эти места защищены лесом Сувретты. Вот проедем дальше, у Кампфера будет жутковато.

— Да, но… вы же едете не к Кампферу. Куда это вы, собственно говоря, направляетесь.

— Прошу вас, Йооп, пять минут терпения.

Улица в Санкт-Морице, с которой начисто вымело все живое, раскачивалась в колеблющемся свете трех висячих фонарей. Ни одной летучей мыши вокруг них. Мы промчались по переулочкам, мимо темного полицейского участка, мимо до времени погасившего сегодня огни углового кафе господина Бенедета Кадуф-Боннара. Площадь Шульхаусплац, у горы, была все-таки защищена от ветра; тем призрачнее казалась в ее квадрате игра света и теней от пробегавших по ночному небу туч. На протестантской церкви в ту самую минуту, когда я подъехал к дому адвоката, глухо прозвучали удары, а им будто вторили чьи-то стоны — одиннадцать.

В холодном лунном свете грязно-белый фасад поблескивал, точно фосфоресцировал. За решетчатыми окнами ни огонька. Я выскочил из машины, подбежал к входной двери и нажал ручку. Заперто. Я схватил дверной молоток, тот самый, обшарпанный, кованый павлиний хвост. Стук отозвался в пустых комнатах. Я напряженно прислушался. Ни звука.

Я застучал бешено металлом о металл. Прислушался. Ни звука. И тут застучало в ответ — но совсем в другом месте: у меня во лбу.

Йооп остался в машине.

— Не визг ли там послышался?..

— Собачий? — Я был весь наэлектризован.

— Надо думать, собачий, — буркнул он. — Коровы не визжат.

Я прислушался. Еще раз застучал…

— Минуту!

Теперь и ячто-то услышал. Прерывистое, глухое повизгиванье откуда-то из-за дома. С развевающейся пелериной за спиной я рванулся за угол, по булыжнику, по гравию и влетел в запущенный сад де Коланы. Визга я больше не слышал.

На земле лежали два слинявших под дождями садовых гнома и тоже словно раскачивались в бурных вспышках света во мраке. По ним я ориентировался. Передо мной — за пузатой решеткой, врезаясь в толстую стену, едва вырисовывалось в глубокой тени стрельчатое окно спальни. Над ним — выполненный сграффито герб, и, хоть краска со штукатурки давно слиняла, фигуру на гербе все еще можно было различить — павлин, распускающий хвост. В фантастическом ночном освещении линялый, процарапанный на штукатурке рисунок казался павлиньим скелетом.

— Де Колана!.. Dotlore! Гауденц!

Я выкрикивал клички спаниелей, те, что удержал в памяти. Набрал гравия и, не слишком-то соблюдая осторожность, стал швырять в пирамидальное окно. В перерывах между криками и бросками я, затаив дыхание, ждал, что раздастся хоть взвизг, хоть ворчанье или лай, — ждал, умирая от нетерпения. Но слышал лишь гул урагана, блуждавшего по усадьбе, в доме же все было тихо.

Обернувшись, я увидел фосфоресцирующих гномов, бесстрастно ухмылявшихся в свои блеклые бороды: не надо мной, но над какой-то тайной шуткой, над каким-то своим, удачно завершенным, сугубо личным делом. И тут легкий визг — близко-близ-ко — заставил меня резко обернуться. В пристройке, затененной туннелеобразной аркой ворот — двустворчатая дверь. Одна из массивных створок распахнулась и лениво ходила взад-вперед на разболтанных петлях; вот откуда это повизгивание. Я вошел внутрь, чиркнул спичкой, которая тут же потухла. Но учуял легкий запах бензина. Гараж де Коланы. Пустой.

Мы мчались сквозь лес Сувретты, шумевший, словно его листву взметнул единый безумный вихрь; через городок Кампфер. Когда мы выезжали из него, миновав огромную копну сена, где-то резко хлопнула дверь. Точно выстрел, посланный нам вдогонку. Мчались вдоль наноса, по синеватой поверхности которого ураган гнал навстречу нам, той дело сталкивая с нами сотни призрачных колесниц, тени туч. А вот и Кампферское озеро. Его волны, что катили мимо нас вдоль шоссе, увенчаны изумрудно-зелеными пенистыми кронами, словно волшебная сила вознесла сюда, в высокогорную долину, частицу ночного южного моря. Бегущие, перегоняя друг друга, тучи все снова и снова скрывали лунный диск, отчего землю озарял неестественный, точно от магниевых вспышек, свет. Кто же в такую ночь среди бесчисленных световых вспышек ищет какой-то ОДИН источник света? Конечно же, сумасшедший в поздней стадии посттравматического расстройства. Усугубленное жестокими событиями современности, оно породило у него галлюцинации.

Но что значила мертвенная тишина деколановского дома, пустой гараж адвоката? А если он еще разок завернул в Сильс-Ба-зелью и бражничает в эту минуту, окруженный своим собачьим семейством?

Вот она, та одинокая лиственница на берегу, изогнутая под напором урагана, точно натянутый исполинский лук. Я затормозил, прижимая машину к горе, и тут-то обнаружил узкую тропу, уходящую в лес, которую прежде не приметил.

— Тропа ведет на Орчас, — знал, оказывается, тен Бройка.

— Подождете меня в машине? — крикнул я.

— Я поехал, чтобы доказать нелепость ваших бредней, Требла! Ваших бредней!

Йооп был явно доволен, что знает это слово. Он вылез из машины, очень похожий на воронье пугало: кепи он надвинул на самые глаза, защищенные черно-вспыхивающими стеклами, шарфом укутал иол-лица, торчал только худой длинный нос. Мы зашагали, подставляя ветру один бок, по прибрежному шоссе, безлюдному и голому, как «кимерийцев печальный берег», который увидел Одиссей. Мой дождевик-пелерина буйно развевался на ветру; дорожное кепи Йоопа вздулось пузырем, смахивая теперь на те кепки, что некогда были непременным атрибутом фигуры с эмблемой социал-демократа на всех карикатурах, и надо же именно у тен Бройки, успел я подумать и тут же начисто позабыл о его присутствии.

Четкую шеренгу оградительных столбиков прерывала та самая лиственница. От нее до следующего столбика изрядный участок шоссе — ничем не огражден. То тут, то там каскады се-ребристо-бурлящей пены обрушивались на «печальный берег». 13 новой вспышке лунного света я разглядел: кора на высоте двух футов будто сбита неверными ударами топора.

Цепляясь за отсыревший ствол, я начал спускаться на прибрежные камни, ледяные хлопья пены летели мне в лицо, я отпустил ствол и, присев на корточки, вцепился руками и ногами в скользкий валун, чтобы не свалиться в море (ах да, всего-навсего в высокогорное озеро), увидеть что-либо мне мешали слезы, которые выжал из моих глаз ветер. К тому же меня все снова и снова окатывала пена; а потому слух отреагировал раньше зрения: я услышал стоголосый вой, визг, завыванье точно из собачьего логова.