Чтение онлайн

Одной рукой Пина обняла меня, прижала разгоряченное мраморное лицо к моей щеке, и от близости этой сверкание ее глаз чуть померкло, я же поднял другую руку Пины и положил себе на плечо, которое она судорожно сжала, губы Пины раскрылись, и я как безумный стал целовать ее, хотя все так же бережно. У нее, точно хриплый, восхищенный смех, вырвался гортанный звук, от которого дрожь пробежала по моему языку; в этот миг, потеряв представление о времени, я не ощутил ни малейшего раскаяния и отчетливо это сознавал; мне ни у кого не хотелось просить прощения за свои поступки — ни у живых, ни у мертвых. Благодаря Пине мне удалось совершить хоть и вынужденную, но неожиданно счастливую посадку, оправданную к тому же письменным свидетельством из царства теней.

…Скорбь спорит с ней, Кричит: «Уйди!» Но ей пылать в твоей груди, К бездонной вечности стремиться…

Внезапно над нами в развалинах башни «Спаньола» подала голос сова, издала первый, ошеломляюще близкий вопль, прозвучавший прологом к многокрылому шороху, не к легким хлопкам совиных крыльев, а к лихорадочно-мятущемуся, беспорядочному лету неясных силуэтов под оранжевым серпом, мелькавших то и дело над нашими головами. Пина откинула голову.

— Pipistrelli, — прошептала она. — Летучи мышь.

— Ты боишься летучих мышей, Пина?

— Не боишься. В деревне, дома, nella Valtellinaci sono anche molti pipistrelli durante le notti di luna [126] . Не боишься.

Альберто, только б волосы не цеплять. Санта Мадонна, так много, так очень много летучая мышь…

Она ловко приподняла волосы руками. И тут же не шепотом, а очень деловито сказала:

— Мне чуточка холодно.

— Poverina! [127]

Я держал ее в объятиях, ощущая, как остывает горячий гладкий мрамор, шершавится гусиной кожей, и, отметив про себя, что с восходом луны повеяло прохладой, стал быстро одевать Пину, а она опять украдкой мне помогала. Поднял ее пальтецо. Она закутала в него голову и плечи и в медно-оранжевом свете луны казалась юной тосканской крестьянкой, идущей в церковь. Черт побери, и зачем я привел ее именно сюда, к этой башне, где обитают целые скопища летучих мышей? В глубине моего сознания таился ответ: потому что эти стены укрывали меня надежнее, чем ствол дерева… Плюнь на укрытия, уведи Пину из этого пристанища летучих мышей, иди с ней в кедровую рощу, ляг с ней… Но я знал, волшебные мгновения, воспользоваться которыми я не сумел, ушли безвозвратно. Холодно.

Когда мы возвращались средь мелькающих в лесу огней Джарсуна и спускались по тропе, по которой шли наверх, я сказал:

— А теперь Пина, la bella,пойдет в «Горный козел» и наверстает упущенные танцы, которые я, негодяй, у нее отнял.

Она прижалась ко мне на ходу и опять зашептала:

— Нет, не танцевать в «Горный козел». Ты нет негодяй, Альберто. С тобой мне хорошо.

— Пина… а нельзя ли пойти к тебе?

— К мне?

— Нам с тобой пробраться в твою комнату?

— Сейчас?

— Да.

— Никак нельзя.

— Исключено?

— Исключено. Анжелина с кухни спит рядом.

— Та… что работает на кухне.

— Слушай, Альберто…

— Да?

— А нельзя…

— Да?

— А нельзя нам к тебе?

— Исключено.

— Из-за сестра?

— Нет, из-за мадам Фауш.

— Ага, конечно, — согласилась Пина. — Ага, конечно. — После небольшой паузы: — Суббота Анжелина уехать в Бьянцоне, ее деревня. Суббота ночь, двенадцать, ты приходить ко мне, Альберто.

— В субботу! Стало быть, послезавтра, нет, завтра, сегодня уже пятница. В субботу, в двенадцать, точно в полночь.

Я поцеловал Пииу в закутанную голову.

— Ты меня ждать у фонтанчика.

— У фонтанчика перед «Мортерачем»?

— Ессо.

— На его краю дня два-три назад сидела синьорина Пина, а за ней вовсю ухаживали господа Крайнер и Мостни.

— Geloso? [128] Да ты, Альберто, ревнивый Отелло? Не надо. Скучные giovanetti biondi [129] из Вена. Вчера уехать.

— Уехали? Куда?

— Недалеко. На курорт Санкт-Мориц.

— Хм… А ты их адрес случайно не знаешь?

— Кажется… да, кажется, на виллу… на виллу «Муонджа».

Перед кафе «Штефания» я встретил владельца типографии Цуана.

— Добрый день. Извините… как мне лучше всего добраться до виллы «Муонджа»?

Цуан, правда, остановился, но глянул вначале куда-то в пустоту. На его фиолетовый костюм кое-где налипли кедровые иголки, точно он пробирался по лесу. Он подергал себя за бороду, рассеянно пощипал ее и теперь только перевел на меня помрачневшие глаза, в которых я, как мне показалось, прочел беспомощно-отчаянную растерянность, но он тотчас сменил ее на выражение отчужденности и, поморгав, сказал:

— Вилла «Муонджа»… что вам там нужно?

— О… навестить знакомых.

— Знакомых, так-так. Что ж, садитесь в автобус до водолечебницы. Автобус до водолечебницы, автобус до водолечебницы. Минуете манеж. Потом пойдете по берегу озера в сторону Сур-Пунта.

— Сур-Пупта.

— А виллу «Акла-Сильва» вы знаете. Ведь вы знакомы с господином тен Бройкой?

— Да.

— Сур-Пунт лежит как раз напротив «Акла-Сильвы». В юго-восточном конце озера, — продолжал с угрюмой мрачностью объяснять Цуан. — Держитесь озера. Пересечете мостик. И окажетесь перед виллой «Муонджа». — В его траурно-черной бороде словно притаился слабый сметок. — Но будьте начеку. На-а-ачеку! Чтобы не свалиться с этого мостика. У нас тут озеро глубокое. Не то, что Кампферское… — Цуан разглядывал меня словно бы с неприязнью, даже злобой, более того, с язвительной насмешкой и неожиданно добавил: — Вам известно, что я испытываю затруднения в делах?

— Нет, — солгал я. — Откуда мне это может быть известно?

— Он же вам наверняка рассказал.

— Кто?

— Ваш собутыльник. Адвокат Гав-Гав, царство ему небесное. — Он нервно подергал бороду. — По пьянке мог выболтать профессиональные тайны. Да, это он мог. Я и сам однажды ему в лицо сказал, э-э: «Вы себя своей болтовней подвергаете б-а-а-лыной опасности, господин адвокат»… Э-э, вот как, а нынче его отвезут на кладбище. Если…Если до того времени уладится спор.

— Какой спор?

— Спор, который разразился после вскрытия завещания. Вы ничего не слышали?

— Нет.

— Приходите в пять на Шульхаусплац, коль вас это занимает. Там, думаю, вы увидите зрелище, какого вам в жизни видеть не приходилось. Вот какое вы увидите там зрелище.

Владелец типографии сделал шаг, другой и обернулся; сказал, сделав неопределенный жест:

— Ну и поганец же он… — Имя застряло в его бороде. — Верно? Давит на тебя и давит…