Чтение онлайн

На скамейке у «Шустерхофа» сидели два эсэсовца, занятые не столько чисткой оружия, сколько горячей дискуссией на тему: «Этот Жакса, Жакса…» Никак не сойдут с мертвой точки, подумал велосипедист. И все же они сразу заметят, что на мне форменная рубаха и обычные штаны и что я еду на дамском велике. Сейчас они гаркнут: «Стой!» Но никто не гаркнул. Беглец проехал Фиркирхен и покатил к Шёнбруннской горе, там он спрятал форменную рубаху и фуражку под камнями на берегу ручейка, а сам, как зверь, припал к воде. Потом надел куртку, нахлобучил на голову шапчонку с тетеревиным пером и по тропинке вдоль железнодорожного полотна устремился к Петерс-хаузену.

Теперь эсэсовцы, по всей вероятности, будут искать его в окрестностях стрельбища или где-то в районе Шлайсхаймского шоссе, искать со сворой полицейских собак. Однако резина украденного велосипеда не оставляет запаха пота. Да и двуногие легавые не покажут на сей раз обычной хватки. Последний сольный номер Джаксы выбил из колеи даже этих псов, на славу натасканных и выдрессированных…

Вдруг на рельсах показалась дрезина, она мчалась навстречу беглецу — в дрезине было два полевых жандарма и немецкая овчарка… В кусты уже не бросишься — слишком поздно; не сходя с велосипеда, беглец схватил оставленные кем-то на откосе вилы, перекинул их через плечо и поехал дальше. Дрезина, не замедляя хода, пронеслась мимо «крестьянина на велосипеде». Вечером беглец осмелился выехать на шоссе Фрейзинг — Пфаффенхофен. «Теперь моя судьба зависит от того, успею ли я уже сегодня добраться до Пфаффенхофена, — подумал беглец, — все зависит от этого». Там живет, если ее не забрали, одна коммунистка, опытный конспиратор. А Кавказец Вале — закоренелый вдовец — по собственному опыту знает, что с опытными конспираторами-женщинами не пропадешь…

Весь день в Ильмюнстере ему было худо. Примета беглеца (говорит на вассербургском баварском наречии), несомненно, уже давным-давно передана всем гестаповским и полицейским постам. И хотя он страдал от голода и от жажды, но не осмеливался войти в битком набитые пивнушки, зато во дворе поменял дамский велосипед на мужской, благо этих мужских велосипедов было там до черта. Отдохнув часик в пустом сарае, он покатил в уже сгустившихся сумерках дальше по направлению к Пфаффенхофену, по-прежнему держа на плече вилы для маскировки. В самом крайнем случае — чем вилы не оружие?..

— Так я и чуял, — дед в первый раз перебил беглеца, — так я и чуял, что вы удерете из Великогерманского рейха, прихватив с собой навозные вилы.

— Вилы для сена, — поправил его Валентин.

Ирония судьбы! Коммунист Тифенбруккер, совершивший побег из концлагеря, одержим одним желанием: благополучно добраться до Пфаффенхофена, что означает — до поповского подворья. А пока он молча катил на своем велосипеде мимо крестьянских дворов, где, не переставая, заливались лаем собаки, а их орех подхватывали псы вдали. Да, все то время, что он пробирался сквозь мягкую, расцвеченную пляшущими огоньками светлячков июньскую ночь, его сопровождал непрекращающийся собачий брех — и ближний и дальний…

В тот полуночный час в Луциенбурге я не мог больше следовать за Валентином. Зная, что ему удастся уйти от своих врагов, я оставил его одного на дороге к попу, к поповскому подворью, наедине с ближне-дальним собачьим лаем, со светлячками и с духами его ближне-дальних преследователей. Неужели двойная доза эфедрина полностью отбила у меня память? Тщетно я ломал голову, пытаясь вспомнить, о чем хотел спросить у Тифенбруккера в связи с самым горестным эпизодом его рассказа… Да, так о чем я хотел тогда спросить? О чем?

…Я снова повстречался с беглецом на следующий день, «вечером в четверг» в Альгойском Кемптеие, иными словами, куда ближе к швейцарской границе; в кармане у него было двести марок, на плечах куртка, на голове парик из Шлирзеерского народного театра. Кроме того, его снабдили фальшивым удостоверением личности. Его товарищ по Дахау, который как-то раз попал во «внешнюю команду» и работал в Кемптене в зимних конюшнях цирка Кроне, сунул Тифенбруккеру соответствующий адрес. Дальнейшей переправкой поставленного вне закона беглеца в Швейцарию занялся человек, так сказать, профессионально освоивший это смертельно опасное дело, а именно некий Ваврош, цирковой служитель, так же как и Кейршик родом из Богемии…

— Во всей Европе цирковые служители родом из Богемии, — пробормотал я.

Ваврош, шестидесятилетний человек, старый знакомый и почитатель Константина Джаксы, был сражен вестью о гибели прославленного артиста…

Опять я попытался преодолеть провал в памяти. О чем, собственно, хотел я спросить у Валентина в этой связи?

И снова я обрел нашего беглеца уже позже, когда он проехал на тормозной площадке товарного вагона у Сан-Маргаретена границу Швейцарской Конфедерации, проехал, не замеченный ни великогерманскими, ни швейцарскими пограничниками.

Вот какова была последняя история, рассказанная той ночью в Луциенбурге. Валентин открыл еще бутылку пильзенского и опять начал прихлебывать пиво.

— Пиво успокаивает, после пива тянет на боковую. Без пива жизнь не в жизнь.

Это была обычная присказка всех бравых баварских любителей пива. Впрочем, в словах Вале проскользнула добродушнонасмешливая нотка.

— А ты никак уже и без пива на боковой? Заснул?

— Заснул? — пробормотал я, словно меня поймали на месте преступления.

— А вообще ты слушал, что я рассказывал?

— Ну, конечно, слушал, — сразу же заступился за меня Куят (он быстро оправился после припадка). — Наш Требла тоже большой мастер давать стрекача, уж кто-кто, а он вас понимает. В середине марта он буквально чудом унес ноги. Перебрался на лыжах через Сильвретту.

Кавказец Валентин поднялся; почувствовав, чего он хочет, я последовал его примеру; он протянул руку, крепко пожал мою, потряс ее; на секунду мне почудилось, будто раздался тихий звон лат; я решил было, что он прощается со мной и что я уже никогда не смогу задать ему тот полузабытый вопрос. Но он сказал еще торжественней, чем раньше, впрочем сопровождая свои слова усиленным сопением:

— Если бы не заключительный номер твоего уважаемого тестя, я не был бы сейчас здесь. Клянусь распятием, черт подери.

Я не знал, что ответить. Вытащил маленькое золотое распятие, которое дала мне Майтена Итурра-и-Аску ;и вручил ему, вполголоса сказав несколько слов, разъясняющих этот жест.

Он ответил:

— Я, правда, не Пафнутий, по в данном случае это для меня честь.

Услышав покашливание Куята, мы повернулись к нему… Неужели он опять начнет хрипеть?

Брелоки на часовой цепочке старого Кавалера тропиков спокойно поднимались и опускались, его дыхание не было затрудненным. Странным казалось только выражение лица, неподвижных глаз. Не отрываясь, он смотрел на бильярдный стол, смотрел так, словно на этом бильярде два чемпиона разыгрывали мировое первенство, два чемпиона, которых он ненавидел всей душой. Нет, он не хрипел, скорее, из его глотки вырывались монотонные звуки, эдакое гневное ритардандо:

— Н-н-н-ет!.. Не хочу… боль… больше… его ви-и-и-деть! В-в-в-ышвырните его в-в-в-он!